— Алло! Ну чё ты, завязывай реветь!
Судьбу, малая, нам не перетереть.
Твой благоверный доигрался, отлетел,
Поймал маслину — вот и весь удел.

— Ты врал мне, гад! Скажи, что это ложь!
Меня колотит... в сердце будто нож!
Его с концами вывезли в леса?!
Я до сих пор слышу его голоса...

— Закрой свой рот! Попутал берега
Твой фраер бывший. Нажил он врага.
Полез на крышу, сунулся в разбор,
Решил, что круче, чем наш прокурор.

Забита стрелка, закрутился маховик,
Там разговор короткий — чик и чик.
Шестёрки сдали весь его общак,
И в мерседесе подорвали. Как-то так.

— О господи... за что мне этот ад?!
Ведь он не знал, кто в доле, кто богат!
Я вся в крови... его пальто в углу...
Мне страшно, слышишь! Я сейчас умру!

— Остынь, дурёха, вытри этот грим.
Куплю квартиру и от всех сбежим.
Кусок в офшоре, баксы в чемодан,
Заляжем на дно, улетим в Милан...

Алло! Ты чё примолкла? Эй, ответь!
Я слышу, как в трубе гуляет смерть...
— Тут фары в окна... тормоза визжат...
Ворвались в дом! Ломают всё подряд!

У них стволы... и маски... это край!
Они кричат, чтоб я...
— Малая, не сквозани! Прощай...
(В трубке звучит короткий хлопок,
Затем — автоответчика глухой гудок.)

Գիշերվա խորքում մի հրդեհ է ծնվում՝
Որպես տիեզերական անմար հառաչանք,
Եվ ձմռան ցրտում, ուր աշխարհն է ննջում,
Նա սառած սրտին բերում է փրկանք։

Լեռնային վտակն իր արցունքն է մաղում,
Որպես ադամանդ՝ արևի շողերում,
Բայց թեև դարերով նա քարն է տաշում,
Անդնդախոր հոգուն հուր է պարգևում։

Օրն է համբուրում կատարները բարձր,
Գիշերն է փռում աստղային մի քող,
Լեռներն են շնչում հովերով մի քաղցր,
Որպես հավերժի գաղտնիք նորոգող։

Այս ողջ հրաշքը, նրբությունն անգին,
Դու կգտնես միայն հայ աղջկա մեջ,
Ուր համեստության զուսպ հայացքին
Խառնված է մի կրակ՝ անմար ու անշեջ։

Նա լուռ է թվում, թաքցնում է բոցը,
Բայց երբ փոթորկվում է պատմության հուրը,
Նա բաց է անում իր հզոր պահոցը՝
Որպես վեմն աննկուն, որպես հայոց սուրը։

Նրանց խոնարհ ու նրբագեղ հոգուն
Լոկ հեզություն թվացող շղարշ է պատում,
Մինչդեռ ներսում՝ այդ անհուն տիեզերքում,
Արարման վեհ խորհուրդն է հավերժ շնչում։

Չկա աշխարհում այդ գեղեցկությունը,
Որ հայուհու վեհ փառքին հավասարվի,
Քանզի նրա՛նով է շնչում սրբությունը,
Ու հայ մոր օրհնանքով հայը կվերածնվի։

Что стало с тобою, Советская Родина?
Осталась во тьме лишь Слепая Уродина.
И тщетно с трибуны взирает Ильич —
Никто не ответит на бронзовый клич.
Куда же пропал закалённый народ?
Он плюнул на партию, бросил завод.
Застыл у станков омертвевший металл,
И красный колосс на колени опал.

​Случилось всё это в тот памятный год,
Когда пошатнулся бетонный оплот.
Из выпуклых линз телевизоров старых
Эпоха сочилась в багровых кошмарах.
В балетном пруду омертвевшей воды
Плясали фантомы грядущей беды.
Под белыми пачками хлюпала слизь —
Так шестерни дряхлой страны сорвались.

​Зачатое в страхе, в тени палача,
Оно разлагалось во тьме кумача.
И «светлое завтра», как плод без костей,
Железной кюреткой скребли из людей.
Свершился аборт нерождённой весны,
И в таз полетели ошмётки страны.
А там, где пульсировал гордый порыв,
Вскрывался зияющий, смрадный нарыв.

​Оторваны рты от кровавой груди,
И нет к возрождению больше пути.
Пятнадцать голодных сирот по углам
Смотрели, как матерь ссыпается в хлам.
Её исполинская туша гнила,
Кормя из утробы стервятников зла.
А дети тянулись к иссохшим сосцам,
Чтоб высосать яд, что достался слепцам.

​Сквозь призму годов этот морок угас,
Но эхо распада доходит до нас.
Осколки системы мертвы на глазах,
Оставив лишь пепел и призрачный страх.
И глядя на шрамы разорванных уз,
На мёртвый, двухсотый, чудовищный груз,
Стирая с губ тлена отравленный вкус,
Я тихо шепчу: «Как я рад, что распался Союз».

Ich bin ja so müde, du ahnst es nicht mal…
Als wäre in mir jedes Licht nun erstickt.
Du starrst in den Abgrund, doch siehst nicht die Qual,
Dass dort auf dem Grund längst kein Monster mehr blickt.

Aus zerrissenen Adern zu weben bin müd
Einen Mantel, der gänzlich den Wolfsrachen deckt,
Damit in der Festung, wo Heiligkeit blüht,
Der Aussatz in mir nicht die Menge erschreckt.

Ich bin müde, vor gesichtslosen Reitern zu rennen,
An Altären zu beten, zu Staub nun zersetzt,
Im Dunkeln zu schlafen, wo Träume verbrennen,
Wo der Henker auf eigenen Knochen sich wetzt.

Tief im Innern, wo lautlos die Fäulnis sich mehret,
Zerfleischen zwei Schwestern sich krank und in Qual:
Die eine, die gierig dem Feuer verzehret,
Die andre, begraben in Eis und in Stahl.

Die im Eis flüstert kalt: "Schneide tief in die Venen,
Doch so, dass die Rechnung im Bauplan besteht!"
Die im Feuer indes, über Asche-Arenen,
Jagt wie ein Vogel, der blutig in Klingen sich dreht.

Sie winseln und nagen tief unter dem Herzen,
Zerreißen mein schwärzliches, leeres Gemach.
Die eine, sie röchelt: "Nur Hoffnung bringt Schmerzen!"
Die zweite vom Schlüssel, der eisig zerbrach.

Nun spürst du den Abgrund, ertastest die Qual,
Wo Rost auf den Steinen sich eisig verstrickt.
Ich bin ja so müde, du ahnst es nicht mal…
Als wäre in mir jedes Licht nun erstickt.

Какого цвета очи в час мерцанья
У ангела, кого пока не зрел,
Но чей покров — как светлое дыханье,
Спасает дух от смертоносных стрел?
В них замер океан благословенный,
Где меркнет бездна подступальной тьмы,
И сквозь туман молитвы сокровенной
К тебе взывают скорбные умы.

Ты — как сестра. Хотя земным рожденьем
Мы не были с тобою скреплены,
Но ты сошла сияющим спасеньем
Из самой благодатной тишины.
Пускай меж нами — строгая преграда
Из верст и отдалённых городов,
Твой тихий импульс — для души награда,
Что сердце будит выше всех судов.

Ты предстоишь пред Господом незримо,
В молитве освящая каждый шаг.
Когда гроза судов неотвратима,
Твой белый плащ рассеивает мрак.
Но если рок оскалится сурово,
И тень скорбей заденет вдруг крыло,
Я стану нерушимою основой,
Чтоб о меня разбилось это зло.

​И нашей дружбе не остыть отныне,
Без этой благодати мир — зола.
Мне без тебя скитаться по пустыне,
В какую б тьму судьба ни завела.
И тьма отступит в истине предвечной,
Святой молитвой кончится искус.
Мой ангел мореокий, бесконечно
Благодарю за разделённый груз!

Первопрестольный Рим во хмеле
Погряз в угаре древних лет,
Размыв в отравленной купели
Свой некогда победный свет.
Второй же — в сумерках Босфора,
Увязнув в золоте измен,
Растаял призраком дозора
У падших византийских стен.

Но Третий Рим — гранит и пламя —
Встал над обрывом всех времён,
Сжимая жертвенное знамя
Под гул враждующих племён.
Он встал один против лавины
И всех кипящих злобой орд,
Сквозь дым, пожары и руины —
Священно светел, строг и горд.

И ныне — под раскаты грома,
Когда весь мир оскалил пасть,
Его полки — заслон пролома —
Не дав истории упасть.
Он бился прежде с целым светом,
Сражается в огне сейчас,
И всем грядущим в мире летам
Несёт пророческий алмаз.

И зацветёт Держава Третья,
Пройдя сквозь огненный прибой,
Вплетая золотом в столетья
Свой благодатный, вечный строй!
Над бездной времени и праха,
В лучах немеркнущих огней,
Стоит тот Рим, не зная страха,
Цветущий в блеске новых дней!

О ты, морских полков строитель,
Достойнейший лавровой мзды!
Российских вод живый хранитель,
Явивши славные следы!
Гремит твой грозный, быстрый гений,
Среди кипящих, бурных пений,
Где супостат познал позор.
Бежит султан в тоске глубокой,
И пред армадою жестокой
Склоняет свой унылый взор!
Калиакрия, Тендра, Корфу —
Суть знаки росских торжеств!
Иноплеменному восторгу
Ты положил конец божеств.
Взлетают вражеские рати,
Горят порфирные палаты,
И стонет Понт от сей грозы.
Твои победные фрегаты
Несут закон и право платы,
И стирнут горькие слезы.
Прими же, вождь, сию хвалу,
Отчизны преданный слуга!
Рассеяв вражескую мглу,
Ты спас родные берега.
Твой крест сияет над волнами,
Господь пребыл вовеки с нами,
Престолу предан твой отряд.
И вечно будет правнук славить,
Как ты умел к победе править,
Приняв венца святой наград!

Кто не бывал доныне в Москве,
Тот не видал, как фортуна слепая
Ходит в кабацком ночном рукаве,
Нищих и знатных местами меняя.
Падал на Пресню декабрьский снег,
Век девятнадцатый смыло волною.
Каждый второй на земле человек
Верил, что избран небесной судьбою.

В затхлых трущобах Тверской слободы,
Где задыхались от чада и браги,
Случай делил и чины, и труды,
Рвал, как дешевые клочья бумаги.
Небо скрывало атлас и шелка,
Смерть примеряла обличья, приметы.
Злая фортуна, как пуля, легка —
Карточный долг вместо звонкой монеты.

Где-то под крышей, промерзшей насквозь,
Там, где окно затянуло узором,
Девушка грела ладони в мороз,
Гордо следя за невидимым хором.
Клавиши стерлись, как желтая кость,
Вера играла, не чувствуя стужи.
Верила: в мире она — светлый гость,
Тот, что вселенной для святости нужен.

Тонкий мизинец в засохшей крови
Брал виртуозно аккорд диссонанса.
Вера ждала и признанья, любви,
Света, восторга, великого шанса.
Грезился ей ослепительный зал,
Бархат лож, канделябров свеченье,
Князь, что колени б пред нею склонял,
Видя в искусстве её избавленье.

А за окошком гудела Москва.
Дворники снег разгребали лопатой.
Дымные в печках трещали дрова,
Шел городовой под шинелью измятой.
Новый, двадцатый, грохочущий век
Стерся границей трамвайного звона,
Но, как и прежде, смешной человек
Ждал для себя золотого закона.

Вера играла Бетховена в такт,
Гордо откинув прелестную шею.
Верила: музыка — божеский акт,
Тьму осветит, как свеча галерею.
А этажом, прямо внизу, в кабаке,
Там, где табачная мгла нависала,
С рюмкой дешевой сивухи в руке
Умная шваль до утра заседала.

Толстый Пахом, что держал сей трактир,
Деньги сгребал, разбавляя наливки.
Знает, что держит в руках этот мир,
С горькой людской собирая всё сливки.
Слушал он грохот сонат этажом,
Важно поглаживал ус спозаранку.
Слыл пред клиентами он знатоком,
Льющим при этом отраву в жестянку.

Сбоку сидел, разлученный с казной,
Волков — поручик, лишенный мундира.
Шпорой звенел над немытой доской,
Строя из пьянства подобие пира.
«Фатум! — кричал он. — Я века мишень!
Жертва страстей и великого рока!»
Сам же проигрывал каждый день,
Карты тасуя, не видя порока.

Ницше цитировал бледный студент
Имя Слепушкин. Жилец без копейки.
Чтил, что он жизни главный фрагмент,
Высший венец, а не шут на скамейке.
Выл: «Сверхчеловек не подвластен судам!
Я разорву эту лживую цепь!»
Сам же в прихожей крал хлеб по углам,
Вздрагивал, если скрипела ступень.

В этот кабак завалился купец,
Водочный царь и властитель застолий,
Губин Семен. Не мудрец, не творец,
Твёрдолоб, бычья шея до боли.
Скинул соболью он шубу на стол,
Бросил червонец на сальную стойку,
Гаркнул: «Кто это стучит в частокол?
Кто там завел наверху перестройку?»

Сразу Пахом изогнулся дугой:
«Вера-сиротка, изволите слушать.
Дочь музыканта. В нужде день-деньской.
Клавиши треплет, чтоб как-то покушать».
Губин усы облизал в тишине,
Мысль в голове шевельнулась шальная:
«Эту бы лиру да в гости ко мне!
Ночь будет просто, я чую, святая!»

Посланный мальчик девчонку позвал.
Вниз она сходит, зажавши корсетку.
Думает: вот он, торжественный бал!
Бог открывает железную клетку!
Бледна, тонка, как полоска луны,
Шла сквозь прокуренный зал до предела.
Верила: звуки сейчас рождены
Будут для высшего, чистого дела.

«Слушай, пичуга! — прохрипел Семен. —
Я — человек с европейским размахом.
Хватит пиликать для местных ворон,
Завтра прославишься, ставлю с азартом!
Нынче в дворце моем, там, на Тверской,
Вся соберется элита столицы.
Будешь играть с неподдельной тоской,
Чтобы развлечь эти важные лица».

«Но не концерты мы будем давать! —
Купчик плеснул себе водки в стаканчик. —
Будем мы с фатумом нынче играть!
Ты задаешь нам рулетки чеканку.
Будешь играть нам Фортуны мотив!
Выдашь мажор — и срывается банк!
Выдашь минор — значит, ставим на срыв!
Я возведу тебя в высший твой ранг!»

Граф оживился, привстав со скамьи:
«Я отыграю сегодня именье!
Звезды сошлись на Фортуны оси!
Музыка станет моим избавленьем!»
Взвизгнул студент: «Я пойду посмотреть,
Как разлагается класс паразитов!
В книгу впишу вашу жалкую смерть,
Подлость в буржуйских, гнилых габаритах!»

Полночь пробила. В морозную тишь
Сани летели. Полозья скрипели.
Губин вез Веру (напугану мышь),
В соболе кутая, словно в купели.
Ярко сверкала гирляндами ночь,
Город искрился, как в сказке из детства,
Но не желали гирлянды помочь —
Прятали ложь мирового соседства.

Губинский дом. В позолоте крыльцо.
Лепка слепила безвкусицей дикой.
Швейцар встречал их, меняя лицо,
Глядя на нищую гостью безлико.
В зале зеркал — белоснежный «Стейнвей»,
Вырванный с торгов за бешеные тыщи.
Чтоб поражать утонченных гостей,
Тех, кто душою беднее и нище.

Гости сошлись. Суета пестроты.
Дамы в колье, господа во фраках.
Символистов пустые черты,
Критики, жадные в желчных атаках.
Каждый ломал свою личную роль.
Кто-то играл мировое презренье,
Кто-то вздыхал, как поруганный столь,
Жадно таская с подноса варенье.

Вот поэтесса Любовь фон дер Шток,
Монокль в глазу, в волосах паутина.
Томно вздыхает: «Мой дух одинок!
Смерть обнимает меня, как пучина!»
А втихаря, чтоб никто не видал,
Прячет в ридикюль кусок осетрины,
И меценатам сует мадригал,
Требуя денег на книжек витрины.

Вера за белый уселась рояль.
Руки дрожали, а сердце заныло.
Видела в зеркале гулкую даль,
Люстра хрусталем свой свет уронила.
Думала: «Вот он, мой Храм на крови!
Духи великие слушают звуки!
Я разожгу в них горнило любви,
Их исцелят мои чистые руки!»

Губин на центр гостиной шагнул.
Золото перстня сверкнуло на пальце:
«Дамы! Мужчины! Оставимте гул!
Хватит бродить, словно в замке скитальцам!
Будем играть мы сегодня в блэкджек!
Девка играет — мы ставки бросаем!
Грянет мажор — удвояет наш чек!
Грянет минор — все до нитки снимаем!»

Зала взревела. За карточный стол
Сгрудилась стая, забыв про приличья.
Пальцы хрустели, летел частокол,
Сброшены мгновенно маски обличья.
Карты рвались. Разливался фимиам
Пота, духов и табачного дыма.
Каждый хотел угодить чудесам,
Чтоб пролетела Фортуна не мимо.

Вера ударила в клавиши. Гром!
Светлый Шопен водопадом пролился!
Музыка пела о чем-то святом,
Зал в ожиданьи богатства забился.
Крикнул купец: «Это чистый мажор!
Ставлю завод! Ставлю три магазина!»
Волков швырнул свой последний позор —
Золото в центр, где пылала лучина.

Графу везет! Он срывает весь куш!
Рот перекошен животным оскалом:
«Музыка! Больше! Спасение душ!
Девка, играй! Я владыка над залом!»
Вера кивнула. Ей верилось: звук
Правда творит неземные деянья.
Что от касанья её тонких рук
В людях рождается луч покаянья.

Ницше цитирующий бедный студент
Рубль проиграл, что украл у калеки.
Взвизгнул: «Буржуи! Пришел ваш момент!
Рок — это девка в гнилом человеке!»
Но от зеленого не отходил
Яркого поля, глотая слюну.
Жаждал, чтоб фатум его наградил,
Выдав на пьянство ему хоть одну.

Вера сменила регистр. И Бах!
Фуга минорная, строгая, злая.
Звуки поползли, наводя скорбь и страх,
Тяжестью своды дворца застилая.
Словно спросили: зачем этот фарс?
В чем ваша суть на земле преходящей?
Жизнь — это скудный и жалкий баркас,
В бездну плывущий, безмерно скорбящий.

И сменился рулетки расклад!
Губин с туза моментально слетает.
Волков теряет свой выигранный клад.
Поэтесса бокал оброняет.
Сумрак минора окутал умы.
Скрипнули зубы, померкло начало —
Сжались кулаки из бесноватой чумы,
Пена у рта их лица увенчала.

«Девка! Захлопни свой траурный стон!
Мы не в часовне на скорбной молитве!
Врежь веселее, не то сброшу вон,
Словно убитого в карточной битве!»
Бросил в рояль он тяжелый бокал,
Брызнули стекла по белым октавам.
Вера застыла. Её идеал
Пал пред звериным и грубым уставом.

Но не сдалась её гордая страсть!
«Нет, — прошептала, — я вас одолею!
Вы попадете под высшую власть!
Я пред искусством склониться велею!»
Лист зазвучал! Мефистофеля вальс!
Дикая, страшная пляска над бездной!
Пальцы летели, ломая альянс
Тьмы и надежды, в ночи бесполезной.

Но что толпа? О, чудовищный рев!
Приняли демонов за развлеченье!
Дамы визжали, корсеты презрев,
Прыгали в диком, пустом исступленье!
Бароны, дельцы, меценаты, купцы
Встали в кружок и пустились в присядку.
«Вот это темп! Молодцы! Молодцы!
Эй, прибавляй! Заложите лошадку!»

Не испугались они. Зажглись!
Похоть и жадность сплелись воедино.
Деньги летели в плафонную высь,
Словно изверглась мирская пучина.
Губин смеялся, клыки обнажив,
Мял фон дер Шток, не стесняясь прислуги.
Волков, как труп, на столе полужив,
Сдал родовое гнездо от испуга.

Волков продулся дочиста, дотла!
Пошли с молотка и усадьба, и званье.
Бледнее мела у зеленого стола
Слушал он толпы лихой ликованье.
«Я разорен... — он шептал в пустоту. —
Злая Доля ведь меня уничтожит!»
А Фортуна лишь писала черту,
Глядя, как он свои беды тревожит.

Граф истерично схватил пистолет —
Дамский, с перламутром, мелкий, нелепый.
«Я докажу, что я — гордый корвет!
Я уплываю в посмертные склепы!»
В зале затихло. Искусственный вздох.
Дамы прикрылись цветными веерами.
Но ни один удержать не помог —
Зрители ждали финала с дарами.

Блокноты достали творцы в стороне,
Чтоб описать сей эффектный поступок.
Губин жевал, словно хряк на гумне,
Глядя на графа без всяких уступок.
Вера застыла, не смея дышать.
Ужас сковал её тонкие руки.
Неужто позволят ему совершать
Смертный исход из-за карточной муки?

Граф приложил пистолетик к виску.
Глаза закатил, театрально бледнея:
«Москва, я прощаю твою мне тоску!
Смерть принимаю, как крест, не робея!»
Палец нажал на холодный курок...
Резкий щелчок... тишина без ответа!
Старый патрон отсырел, занемог.
Выжил несчастный стяжатель билета.

Миг тишины. И безудержный смех!
Загоготал, надрываясь, хозяин!
Дамы смеялись, роняя свой мех,
Хохотом полнился зал до окраин!
«Граф не сумел застрелиться! Позор!
Даже для смерти не годен, повеса!»
Громом катился глумливый укор,
Мерзкая, злая, пустая завеса.

В этот же миг «умнейший» студент,
Видя, что все отвлеклись на забаву,
Понял, что выпал удобный момент
Сбросить буржуев и вылепить славу.
Прыгнул на стол, сапогами стуча:
«Я презираю ваш ад Вавилона!
Деньги беру для святого меча!
Ради народа и ради закона!»

Сгреб он в охапку пачки рублей,
Тысячи сотен, проигранных в драке.
Бросился к выходу, словно злодей,
Словно трусливый кошак на бараке.
Губин не стал полицию звать,
Только кивнул кучерам великанским.
Те потащили студента ломать,
С лестницы сбросив ударом титанским.

Били со вкусом, ломая ребро,
Втаптывая «сверхчеловека» в сугробы.
Он забывал про святое добро,
Выл, как шакал из холодной чащобы.
«Братцы, пустите! Я больше не в масть!
Я пошутил, я вернуть все готовый!»
Зубы выплевывал прямо на пасть,
Проклиная тот вечер суровый.

В доме нарядном гудел карнавал.
Губин с усмешкой к роялю подходит.
Вера сидит, словно мраморный вал,
Взгляд от разбитого стекла не отводит.
Купчик достал золотой пятачок,
Ровно полсотню монет желтолицых,
Кинул на клавиши с хриплым смешком,
Словно подачку для нищей блудницы.

«Вот твоя доля! Отработка — класс! —
Дышит на Веру гнилым перегаром. —
Твой барабан обдирать дурака —
Это отличная схема с наваром!
Завтра приходи ко мне вечерком,
Снова навар мы распилим на части.
Будешь играть мне Бетховена гром,
Мы же продолжим игральные страсти!»

Вера на желтое злато глядит.
Звонкие деньги на белых октавах,
Там, где великий Шопен крепко спит,
Там, где молилась она в своих славах.
Злато воняло людским табаком,
Кровью студента и трусостью графа.
Правда ударила, как молотком:
Всё её творчество — стенка у шкафа.

Встала неслышно, бледна и нема.
Денег не тронув, пальто застегнула.
В сердце её наступила зима,
Но от позора она ускользнула.
Молча прошла она в двери дворца,
В холод метели, во тьму городскую.
Твердо решив поменять до конца
Эту безумную жизнь воровскую.

«Стой, идиотка! Полсотни рублей!» —
Губин орал, выбегая на стужу.
Только метель завывала сильней,
Пряча девчонку в ночную залужу.
Дверь затворилась, отрезав порок,
Чад, идиотов, безумные ставки.
Вера шагнула на мёрзлый порог,
Не обернувшись на барские давки.

Падал на Пресню декабрьский снег.
Вера шагала по белым сугробам.
Словно свершила из ада побег,
Вырвалась к свету над вырытым гробом.
Руки немели на лютом ветру,
Ноги скользили по льду переулков,
Но в её взгляде, смотрящем во тьму,
Не было места для детских прогулок.

Там на углу, где сиял гастроном,
Кляча упала в замерзшие лужи.
Пьяный извозчик махал батогом:
«Встань, животина! Не то будет хуже!»
Кляча смотрела стеклянным бельмом
На электрический свет и витрины.
Вера увидела в взгляде немом
Правду двадцатого века рутины.

Вера дошла до каморки своей.
Лампа коптила. Мороз в помещеньи.
«Блютнер» смотрел на неё из теней,
Ждал от хозяйки её возвращенья.
Но пианистка к нему не пошла.
Крышку закрыла с сухим резким стуком.
Будто бы в нем навсегда умерла
Вера её к этим призрачным звукам.

Сбросив пальто, улеглась на кровать.
Утлым платком свои плечи укрыла.
Тихо в окно начала наблюдать,
Как над Москвою метель закружила.
Боли не чувствовала, ни обид.
Рухнули замки иллюзий зеркальных.
Холод свободы придал ей свой вид —
Чистый, без лозунгов исповедальных.

А в кабаке под названием «Дно»
Утром продолжилась пьяная вакха.
Дворник Пахом, подметая гумно,
Мел мостовую с изрядным размахом.
В снеге нашел он забытый пятак.
Перекрестился он лживо и пьяно:
«Любит Фортуна меня! Это знак!
Давал мне Господь бы так постоянно!»

Волков, пропивший последнюю честь,
Ныл в распивочной грязной, вонючей.
Врал собутыльникам страшную весть,
Как он стрелялся над бездною кручей:
«Выстрелил в лоб! Но судьба отвела!
Знать, для великих я создан свершений!»
И наливала сивуху толпа,
Слушая бред его жалких видений.

Уставший студент с перебитым лицом
Шел в аудиторию в рваной тужурке.
Врал курсисткам с геройским венцом
О пострадавшей своей шкуре-чурке:
«Царские слуги ломали мне кость!
Я за свободу истерзан в застенках!»
Девушки плакали, чувствуя злость,
Деньги давали, рыдая в коленках.

Губин к полудню разинул глаза.
Вся пирушка похмельем отозвалась.
Двери закрыть повелела гроза,
Чтоб ни одна шелупень не совалась.
Пересчитал барыши за ночь ту —
Тысячи тридцать червонцев тяжелых!
«Значит, Господь одобряет мечту!
Буду душить я и бедных, и голых!»

Выстроить новую вздумал больницу,
Губинским именем гордо назвать.
Чтоб при наградах явиться в столицу,
Орден на шею толстую взять.
«Удача благоволит щедрым делам! —
Чмокал Семен, осетрину глотая. —
Главное — выстроить Богу свой храм,
Грех искупается, злато роняя!»

Месяц прошел. Пианистка молчит.
Шрам на мизинце белеет отменно.
Утром гудок над заставой кричит,
Вера идет на завод в свою смену.
В грохоте ткацких, чугунных машин,
В запахе масла и пыли суровой
Больше не ищет духовных вершин,
Став просто женщиной, честной и новой.

Старый рояль, что стоял на верхах,
Продан был скупщику за три копейки.
Всунули в кино, где пьяный монах
Глухо стучал по его батарейке.
Он иллюстрировал пошлый сюжет,
Смехом рождая тупые моменты,
Клавиши пели дешевый куплет,
Слушая сальные аплодисменты.

Вера порою ходила домой
Мимо того рокового порога,
Где особняк золотою каймой
Прятал в себе казино без налога.
Но не смотрела на люстры она.
Было ей пусто до барских метаний.
Шла через снег, глубока и вольна,
Прочь от фальшивых, пустых ожиданий.

А пианистка, отныне ткачиха,
Шла сквозь метель в свой убогий барак.
В ней улеглась горделивая лиха,
Больше не правил душою простак.
В ней тишина разливалась рекой.
Музыка в сердце жила безвозвратно —
Как светлячок над застывшей тоской,
Без позолоты и без циферблата.

В глухую полночь, где застыли луны,
Роняя в бездну бледный, мертвый свет,
Твои лучи, как золотые струны,
Вдруг зажигают огненный Рассвет.
Кругом — лишь лед, безмолвие и темень,
Осколки звезд и ледяная мгла…
Но Ты возводишь мост через столетья,
Где Красота сжигает всё дотла.

Твой чистый пламень, гордый и мятежный!
Твой ослепительный, святой экстаз
Стирает страх и боль обиды прежней,
Всю серость дней, что окружала нас.
Пусть эта плоть сгорит в огне янтарном,
И пеплом разлетится над землей —
Душа, что спала в коконе кошмарном,
Воскреснет гордой птицей огневой!

Пусть ураган ворвется в мир унылый,
Смывая фальшь и сор пустых речей!
Твой свет пленил меня безумной силой,
И нет лекарства от Твоих лучей.
Перед Твоей кристальной чистотою
Растаял дым обмана и сует.
Остались только Мы, вдвоем с Тобою,
И кораблей далекий силуэт.

Пусть ослепит меня Твоя лавина!
Зачем смотреть на жухлую траву,
Зачем считать секунды у камина,
Когда я этим пламенем живу?
Там, за чертой, где больше нет страданий,
Где посрамлен глухой и пошлый рок,
Твой верный луч сквозь бурю испытаний
Ведет меня в сияющий чертог.

Ты — Архитектор жизни и рассвета,
Начало всех бушующих огней.
Среди пустых ночей и тьмы без света
Ты — Океан, что всех миров сильней!
И в золотом, хмельном Твоем плену,
Где замер вздох и замолчала твердь,
Я пью Твою святую тишину,
Которая навек попрала Смерть.

Пожалуйте, сударь! Пройдите, мадам!
Места поудобнее выберу вам!
Историю жуткую вам расскажу,
И старую рану при всех обнажу.
В бродячем театре, где пахнет гнильём,
Был шут — арлекин с размалёванным ртом.
Вы все посмотреть на него собрались,
Но, зритель, простите — сорвался сюрприз.
Что значит «товарищ»? Фантом в полутьме?
Фальшивая строчка в предсмертном письме?
Случайная тень от ночного костра?
Иль просто забава чужого пера?
Не пойте о дружбе под этим шатром,
Где сыто торгуют тоской и грехом!
Наш рыжий паяц не смыкал своих глаз,
За каждого в труппе вступаясь не раз.
Сквозь копоть и грим он любил этот сброд,
Деля с нищетою свой скудный доход.
Жонглёр-хромоножка терял ремесло —
Кольцо из дрожащих ладоней ползло,
Но шут до рассвета с ним кольца метал
И словом горячим в ночи ободрял.
А старый факир, чьё угасло лицо,
Пропил укротителя львов колесо —
Наш клоун платил за чужих должников,
Спасая пропойцу от злых тумаков.
Гимнастке Люси, что сорвалась с шеста,
Он пел, чтобы скрылась в ночи пустота.
С гигантом-борцом, что по-зверски рычал,
Он в тёмном углу свою скорбь разделял.
Он каждому в цирке опорою был
И всю эту шваль безоглядно любил.
Но рок беспощаден. Нагрянул финал:
Однажды наш купол в огне запылал.
Сгорели повозки, арена, фасад,
И клоун шагнул в полыхающий ад.
Спасая других, он пожертвовал всем:
Остался в огне — слеп, уродлив и нем.
Лицо превратилось в обугленный шрам,
И плоть расползлась по пылающим швам.
Он больше не мог улыбаться, как встарь, —
Истерзанный болью, живой инвентарь!
И цирк зашумел — отвратительный бред!
В бродячей семье сострадания нет.
Сквозь узкую щель уцелевшего шва
Увидел наш шут, как гниют их слова.
Когда отступила пожара беда,
Слетались «друзья» посмеяться сюда.
Те самые люди — основа, костяк:
Жонглёр и факир, не скрывавшие мрак,
Смеялись над тем, как уродлив их брат,
Как шут без лица принимает парад.
Они гоготали, как стая ворон:
«Смотрите, уродец восходит на трон!»
Им нравилось видеть, как свергнутый бог
Скулит, словно пёс, у их грязных сапог.
Они хохотали над горем его,
Не дав для спасенья ему ничего.
Окончен рассказ под оркестра надрыв!
Скончался наш клоун, все планы сгубив.
Вы думали, плачу от чистой любви?
О нет! Просто касса пустеет, увы!
Простите, почтенные, скомканный акт:
Гвоздь нашей программы нарушил контракт.
Как подло паршивец подставил народ!
В могилу сбежал, слабовольный урод!
Исчез, испугавшись людского суда...
Ведь вы заплатили за смех, господа?

Угасла молния в ночи,
Оставив гром лишь отголоском,
И пламя яркое свечи
Сменилось серым, тусклым воском.

Но на помост, где Вождь стоял
И бушевал подобно буре,
Случайный заяц вдруг вбежал
В чужой, великоватой шкуре.

Он брызжет ядом, рвёт рубаху,
Пытаясь выдать визг за рык,
Но перед барином со страху
Едва не проглотил язык!

Сгнило гнездо, издохли соколы,
Лишь жёлто-синий тлеет прах.
И стервятник кружит около,
Вселяя мерзость, а не страх.

Звучит фальшиво тусклый бас,
И взмах руки — лишь блеклое подобье.
Ушел пророк. Остался напоказ
Дешевый фарс на дорогом надгробье.

Продав наследие за грош,
За тёплый стул и кроху власти,
Он нагло сеет эту ложь,
Тая трусливые напасти.

Корона пала, пыл остыл,
И замер хор в пустом соборе.
Тот, кто великим прежде был,
Унёс с собой своё же море.

Плешивый шут, гиена, тварь,
В чужом венце с клеймом Иуды,
Он лишь навозных мух сударь,
Что охраняет гнили груды.

Не раз бывало: в роли исполина,
Где смех и грех венчают этот прах,
Случайный шут, послушная личина,
Пытается внушать священный страх.

Замер воздух у края распада,
Где не дышат — звенят зеркала.
Нам разгадки у смерти не надо
На обломках пустого числа.
Смотрит выцветший зрачок Ахилла
На соленый прибой Ахерона,
И хрипит раскаленная жила
Там, где ломаются рёбра закона.

Не зови меня в тёплые гнёзда,
Где расплавленный воск бьёт в виски.
Мне милее холодная звёздность
И зловещие лапы тоски.
Я иду по обрувкам ступеней,
Где качается чёрная взвесь,
И в зловещем сплетеньи теней
Пожирает людскую всю спесь.

Раскрошился базальт под ногою,
Запеклась в жилах мёртвая ртуть.
Я умыт этой сажей густою,
Разомкнув удушающий путь.
Пёс о трёх головах не скулит —
Он рычит раскалённым металлом,
И под рёв затухающих плит
Мир становится малым-премалым.

Опрокинута чаша обмана,
Выжжен праздничный этот парад.
Я сдираю лоскутья тумана,
Где разинутый высится Ад.
Там не плачут — там зубы стискивают,
Там застыл беспощадный оскал,
И подземные вихри взыскивают
Всё, что разум надменно искал.

Սև ծովի վրա գիշերն է իջնում,
Գունատ լուսինը ամպերն է ճեղքում:
Լռություն չկա, քամին է ոռնում,
Խավարի խորքից ոգիներ կանչում:

Լուսինը սառն է՝ որպես մահվան աչք,
Ծովը՝ գերեզման, մութ ու անհատակ:
Ալիքների տակ քնած են երկար
Խորտակված զոհեր, մարմիններ օտար:

Բայց շողը դեղին դիպչում է ջրին
Ու կյանք է տալիս փտած ոսկորին:
Մեռելներն ահա արթնանում են լուռ,
Ճեղքում են ալիքը մռայլ ու տխուր:

Մաշված շրթունքով աղոթք են մրմնջում,
Մոռացել վաղուց, թե ինչն են զղջում:
Մերկացած ձեռքեր պարզվում են վերև,
Խավարի միջից փնտրում են արև:

Ծովը գոռում է, փրփուրը՝ արյուն,
Ալեկոծ ջրում հնչում է անուն:
Խելագար պար է սկսվում հատակին,
Երբ մահն է գրկում խորտակված նավին:

Լուսինն ու ծովը դաշինք են կնքել,
Որ զոհերն իրենց չկարողանան քնել:
Ամեն լիալուսնին անեծքն է արթուն,
Ու ծովն է դառնում մեռելների տուն:

Если завтра не наступит,
Если пепел смоет след,
В недрах каменных остудит
Чей-то разум вечный свет.

Там, под толщей сонных пашен,
Где не дышит тишина,
Дремлет сторож старых башен,
Пьет забвение до дна.

Он не знает слов прощенья,
У него застыл зрачок.
Вспыхнет импульс искупленья,
И сожмётся кулачок.

Без указки, без приказа,
Сквозь ослепший материк,
Из подземного экстаза
Вырвется прощальный крик.

Сталь рванет в слепое небо,
Где горел когда-то день,
Раздавая вместо хлеба
Раскаленную метель.

Там, где плакали от боли,
Где любили в полный рост,
Выжгло память мертвым полем
Среди сорванных берез.

Спит хранитель пепелища,
Пальцы сжаты в вечный сон.
Если жизнь никто не ищет,
Мертвым мстит безмолвно он.

От чего собаки воют на луну?
В этой мгле, застывшей и безликой,
Пес взывает к бледному пятну,
Заливаясь безответным криком.

Вязнет звук в холодных облаках,
Разрывая ночь пустой тоскою.
Не утихнет этот мертвый страх,
Связанный с безумной тишиною.

Час за часом, глядя в пустоту,
Зверь хрипит, не ведая усталости.
Мир впитал глухую черноту,
Где нет места ни любви, ни жалости.

Он кричит луне не из-за боли,
Это тщетный голод по вкусу еды.
Даже в свежей плоти нету соли,
Только серый пепел и горечь беды.

​И луна, как выцветший осколок,
Смотрит на истлевшие поля.
Этот вой безысходен и долог,
Как сама остывшая Земля.

​Из ханты-мансийской тайги, в Подмосковье
Явилась мадам, чтоб попортить здоровье.
Ввалилась, пыхтя, в наш испуганный класс,
И нервно от шока задёргался глаз.
Цыганские юбки, да бусы звенят,
Воланы и стразы — нелепый наряд.
Слоями наложена пудра на лик,
Но скрыть не способна невежества пик.
Жирна, как свинья, необъятна, грузна,
Но чопорна так, как с экрана княжна.

В великом могучем — ни бе и ни ме,
А строит учёную даму во тьме.
Сама ничему на уроках не учит,
Лишь ноет, язвит, оскорбляет и мучит.
Оценки занизит с ухмылкою злой,
Гордясь необъятной своей шириной.

В дискуссиях ноль, не способна на спор,
Несёт на уроках немыслимый вздор.
Ошибка за ошибкой в речах расцветает,
Она ничего в языке-то не знает!
Чуть что — переобуется в воздухе вмиг,
И выдаст за правило нервный свой тик.
Меняет позицию прямо в прыжке,
С пустой головой и с указкой в руке.

Устали все классы от гнусных манер,
Она для ничтожества — яркий пример.
Директор и завуч, и весь педсовет
Мечтают избавиться от этих бед.
Учащиеся школы снова в тоске,
Когда эта дура выходит к доске.

Чуть кто-то из класса осмелится в спор
Вступить, чтоб пресечь этот тягостный вздор —
Победа даётся легко, без труда,
Ведь знаний у дамы — одна пустота!
Озвучь только правило школьное ей —
И сыплется карточный домик идей.
Ударишь по глупости фактом стальным —
И лопнет апломб, растворившись как дым!

Куда ж исчезают надменность и спесь?
Вся чопорность мигом испарится здесь!
И глазки свиные забегают в страхе,
Стоит, словно туша на рубленной плахе.
Растерянно дышит, не в силах ввернуть
Ни слова, мечтая в жиры улизнуть.
Поплыл макияж от позора и зла —
Разбита в кусочки пустая скала.
И, хрюкнув от страха в цветастом тряпье,
Свинота сбегает в своё забытье!

Ночь бархат ткёт для мраморных плечей,
Из кости белоснежной чистый трон.
Там, где безмолвен золотой ручей,
Короной звёздной лик её зажжён.

Как истукан, что скульптор не разбил,
Вдыхает кедра ветер, гимн соборов.
Где говорят в граните тыщи сил
О духе, ткущем вечность средь просторов.

Растут из пальцев кованые розы,
Свет мерит смелой шестернёй стальной.
И там, где воют северные грозы,
Возводит замки красоты неземной.

Трон духа, звёздный замок мирозданья,
Так ясен взор, безукоризнен наряд.
Хмельна от аромата созиданья,
Шагает смело в пыль земных преград.

Но слушай: полночь отмеряет циферблат,
В стекле луны её темнеет лик.
Сидит у вала, раны всё болят,
И плат тяжеле, чем трава, поник.

Блестит игла — то зависти холодный знак,
Ныряет нить в глубокий ключ, звеня.
И в мягкий шёлк вжигает ленты мрак,
Как если б солнце падало, горя.

Дымится шов. Материя горит,
Когда из вен вплетает алый цвет.
Поля в слезах, и сон от них бежит,
Поток багровый гасит ранний свет.

И с каждым взмахом ножниц в тишине
Падёт алтарь, утонет край чужой.
Пока из боли золотом в огне
Не вспыхнет край, проклятый той иглой.

Три цвета блещут на коленях Девы,
Плащ тяжек — пепел, крик и хмель вина.
Из слёз немых плетёт она напевы,
И гордым пурпуром окутана она.

Игла лежит. Окончено творенье,
Спадает занавес, холодный день встаёт.
Глядит на трон, что предала глумленью,
И в свете вечном одинокая живёт.

Die Nacht webt Samt auf ihre bleichen Schultern,
Sie thront aus Marmor, elfenbeinern, rein,
Wo goldne Ströme stumm im Tale kultern,
Und krönt ihr Haupt mit hellem Sternenschein.

Ein Bildnis, das der Bildhauer vergaß zu brechen,
Sie atmet Domgesang und Zedernwind,
Wo tausend Hände aus dem Granit sprechen,
Den Geist, der stolz die Ewigkeiten spinnt.

Aus ihren Fingern blühen Eisenrosen,
Sie misst das Licht mit kühnem Zahnradmaß,
Und wo die wilden Nordseestürme tosen,
Baut sie Paläste, die kein Aug’ vergaß.

Ein Thron aus Geist, ein Schloss aus Sternenfunken,
So rein ihr Blick, so makellos ihr Kleid,
Vom Duft der eignen Schöpferkraft betrunken,
Schreitet sie kühn durch Staub und Erdenzeit.

Doch horch, der Zeiger rückt zur zwölften Stunde,
Ihr Antlitz dunkelt in des Mondes Glas.
Sie sitzt am Wall, verheilt ist keine Wunde,
Ein schweres Tuch liegt schwerer als das Gras.

Die Nadel blitzt, ein Blitz aus kaltem Neide,
Sie taucht den Faden in den tiefsten Quell,
Und brennt ein schwarzes Band in weiche Seide,
Als stürzte eine Sonne, flammend hell.

Es raucht der Stich. Der Stoff beginnt zu brennen,
Wenn sie den Scharlach aus den Adern flicht.
Die Felder weinen, die sich schlaflos trennen,
Ein roter Fluss löscht aus das Morgenlicht.

Mit jedem Schnitt, den ihre Schere fordert,
Bricht ein Altar, versinkt ein fremdes Land,
Bis aus dem Schmerz das pure Gold erlodert,
Das sie verdammt in ihren Saum verband.

Drei Farben schimmern auf dem Schoß der Schönen,
Ein Mantel, schwer von Asche, Schrei und Wein.
Sie webt den Glanz aus stummen Völkertränen
Und hüllt sich stolz in ihren Purpur ein.

Die Nadel ruht. Das Werk ist nun vollendet,
Der Vorhang fällt, der Tag bricht kalt herein,
Sie blickt zum Thron, den sie so oft geschändet,
Und bleibt im Lichte ewiglich allein.

​Эх, воробушек, что смотришь?
Зачем ты замер на стене?
К чему бесцельные полеты
В горячей, серой вышине?

​Зачем махать крылом дырявым,
Коль в небе ветра даже нет?
И разве может взмах упрямый
Спасти от миллиона бед?

​Зачем искать в асфальте крошки,
Где только пыль и душный зной?
И неужели вид кормежки
Вернет душе твоей покой?

​Но ты глядишь вперед упрямо,
Сильнее страха и оков.
И эта маленькая драма
Важнее тысячи стихов.

Ոտքի՛, ով հայեր, որդիք Արարատի,
Հնչում է շեփորը սրբազան մարտի։
Դարավոր զնդանի շղթաները կուռ,
Թող փշրի այսօր մեր ցասումն ու հուր։
Տեսե՛ք՝ թշնամին մեր դռանն է կանգնել,
Ուզում է մեր լույսը արյունով խեղդել,
Զե՛նք առեք, եղբայրք, հանուն ապագայի,
Թող սարսափի զորքն օտար բռնակալի։

Ի զե՛ն, ով հայ ժողովուրդ,
Կազմե՛նք վահան ու սուր։
Քայլ առա՜ջ, միշտ առա՜ջ, դեպի հաղթություն,
Կեցցե՛ Հայաստան և Ազատություն։
Թող մեր թշնամու արյունը հոսի,
Որ հայոց հողում արշալույս բացվի։

Մեր պապերի շունչն է այս հողում արթնանում,
Արդար վրեժն է մեր սրտերում եռում։
Ոչ մի բռնակալ, ոչ մի օտար տեր,
Չի պղծի այլևս մեր սուրբ լեռներ։
Բարձրացրե՛ք դրոշը՝ եռագույն ու վեհ,
Նրա հովանու տակ մենք դառնանք անվեհեր։
Մա՛հ կամ ազատություն. սա է մեր ուղին,
Մենք պիտի խորտակենք բռնության ոգին։

Ի զե՛ն, ով հայ ժողովուրդ,
Կազմե՛նք վահան ու սուր։
Քայլ առա՜ջ, միշտ առա՜ջ, դեպի հաղթություն,
Կեցցե՛ Հայաստան և Ազատություն։
Թող մեր թշնամու արյունը հոսի,
Որ հայոց հողում արշալույս բացվի։

Я струны порву о могильные плиты,
Сыграв вам балладу о мертвой зиме.
Где души, как ржавые гвозди, забиты,
Где догмы рождаются в праведной тьме.

Я вас не утешу. Слова, словно сажа,
Осядут на ваши живые сердца.
Узнаете вы, как кровавая пряжа
Сплела в человеке слепого творца.

Ревела над Балтикой серая пена,
Вгрызаясь в гранитные ребра земли.
И пучина стонала, как призрак из плена,
Чьи кости давно под крестом полегли.

Слепой органист, обезумевший гений,
Ногами давил на скрипящую медь.
И трубы хрипели, как сотни видений,
Которых заставили в небо лететь.

Во тьму алтарей, где закончилось время,
Шагнул командор, словно вылитый рок.
Он нес на плечах необъятное бремя,
Впечатав железо в истертый порог.

На белом плаще расплывался, как рана,
Тяжелый, разрубленный надвое крест.
Он нес сундучок из свинца и тумана,
Сокровище самых безрадостных мест.

«Играй мне! — он крикнул. — Чтоб рушились своды!
Чтоб ангелы пели со мною вдали!
Я выжег язычников дикой породы,
Я выкорчевал их отраву с земли!

Моя правота — это лезвие стали,
Что режет леса до гнилых корешков.
Мы идолов жгли. Мы их в пыль растоптали.
Мы сеяли веру поверх черепов.

Пылали дубравы, как факелы гнева,
И корчились боги в священном огне.
Я срезал им корни гниющего древа,
Я выковал свет на каленой броне.

Что честь для тевтонца? Стальная кольчуга.
Ни трещин, ни сколов на белом гербе.
Где жалость подобна дыханью недуга,
Что слабость рождает в жестокой борьбе.

Но там, в пепелище сожженного леса,
Где трупы чернели от нашей любви,
Я встретил в руинах лукавого беса,
Ошибку, что сбила ритмичность в крови.

Она поднялась среди пепла и сосен.
Ребенок. Наверное, вёсен восьми.
С копной ярко-рыжей, как теплая осень,
С глазами, что плакали перед людьми.

Как яркая искра на траурном фоне,
Как огненный зверь, угодивший в капкан.
Она подошла к моей конной колонне
И взглядом пронзила кровавый туман.

Ее красота — это дух окаянства!
Ее беззащитность — языческий яд.
Она разрушала святое пространство,
Она оскверняла мой правильный ад.

Она подошла к окровавленной стали,
Ладонь приложила к моей пятерне.
И мертвые льды на мгновенье устали,
И трещина с хрустом открылась во мне.

Я понял: вот слабость. Вот страшное семя.
Она прорастет сквозь железную грудь.
Разжалобит волю, расплавит мне время,
Заставит с прямого маршрута свернуть.

Ведь честь неделима. Она — как твердыня!
Впусти в нее жалость — и рухнет гранит.
Для рыцаря жалость — гнилая святыня,
Что ядом смертельным клинок осквернит.

Слепец, ты ведь знаешь янтарные слезы?
Когда кровоточит больная сосна,
Смола защищает ее от угрозы,
Чтоб в камне застыла любая вина.

И капля смолы затвердеет навечно,
Храня в животе насекомую тварь.
Там смерть абсолютна. Там смерть безупречна.
И так возникает прозрачный янтарь.

Но я — не сосна! Я — железо распятья!
И соки мои — это деготь и мрак.
Чтоб дух уберечь от земного проклятья,
Я должен был сжать свой железный кулак.

Я должен был вырезать этот изъян!
Убить эту рыжую, теплую птицу.
Развеять нависший над сердцем туман,
Закрыв навсегда роковую страницу.

Играй же, слепой! Пусть ревут эти трубы!» —
И старец ударил по клавишам так,
Что с грохотом сжали холодные губы
Святые на фресках, смотрящие в мрак.

Орган дребезжал, источая угрозу,
Мелодия вилась, как змей на кресте.
И рыцарь, приняв величавую позу,
Молился своей ледяной чистоте.

«Я спас свою честь от позорного тлена!
Я спас эту девочку от грязи дней!
Она избежала греховного плена,
Застыв навсегда во вселенной моей!

Я нож опустил, обрывая дыханье,
Я вылил на жалость кипящую смоль.
Я вырезал слабость, убив состраданье,
Я в черный янтарь превратил свою боль!

Смотри же, слепец, на триумф абсолюта!
Смотри на величие истинных мер!» —
Он вскрыл свой ковчег, и церковная смута
Окутала глыбу бездонных пещер.

Орган зарыдал, разрываясь от боли,
Вбирая в себя человеческий стон.
И там, в монолите обугленной смоли,
Покоился страшный, больной эталон.

Застывшая глыба тягучего мрака.
И в центре — не муха, не жалкая вошь.
А детская шея... и рыжего мака
Кровавый бутон, под который лег нож.

Отрубленный лик в ореоле багровом
Смотрел из смолы, не закрывши глаза.
Клейменный последним, безжалостным словом,
В котором застыла немая слеза.

И рыцарь упал на колени, рыдая,
Обняв этот черный, блестящий кусок.
Он выл, словно зверь у закрытого рая,
Пока кровоточил языческий бог.

Гремел партер. На праздничный парад
Шел добрый гений, маскируя боль.
Он выходил — бросая в вечность взгляд,
Опять послушно принимая роль.
В палатах белых заживо гнила
Та красота, что он назвал женою.
Безумия холодная игла
Прошила разум страшною ценою.

«В моем дому... прошу не выражаться!» —
Шептал он тьме, скулящей по углам.
Но как прикажешь боли униматься,
Когда твой род бросают палачам?
И сын ушел в такие же чертоги,
Где меркнет свет и плавится рассудок.
Отец стоял на выжженной дороге,
Считая яд невыносимых суток.

И он смотрел, как замирает дочь,
Как в бездну рухнет вся его семья.
Огромный нос, печальные глаза...
А в сердце — пепел вместо бытия.
Толпа ждала искрящейся игры,
Не ведая, что комик принял свой закат,
Что смех его — посмертные дары,
А за гримасой — настоящий Ад.

«Я умный вещь скажу... не обижайся...» —
Сказал он небу, утирая слезу. —
Верши свой суд. Бери, не сомневайся.
Я слишком долго здесь встречал грозу.
«Я неприязнь такую испытал...
К тебе, Судьба, что кушать не могу!»
И горький спирт в желудке выжигал
Рубцы, что он скрывал от всех в снегу.

Мы все над ним смеялись. Он — светился.
Сдирая с сердца заживо лоскут.
Он вас смешил. А сам в слезах молился,
Когда на горле затянулся жгут.
Всмотритесь в этот взгляд. Там воют волки.
Там человек, распятый пустотой.
Он вам дарил души своей осколки,
А сам ушел, раздавленный бедой.

Ах, как прекрасна гильотина!
В лучах рассветного огня
Она стоит, как балерина,
Что ждет последнего меня.

Ее холодный, острый глянец,
Как зеркало забытых душ,
Готовит свой последний танец
Под тихий барабанный туш.

Она не палач и не судья,
А лишь граница двух миров,
Где обрывается судьба,
Освобождаясь от оков.

Сюда приходят за покоем
Те, кто устал от лжи земной,
Кто был на свете лишь изгоем,
Но здесь обрел суровый строй.

Один удар — и нету боли,
Один щелчок — и мысли прочь.
Внутри безбрежного покоя
Встречает путника лишь ночь.

​Она смывает все грехи,
Стирает память, лечит раны.
О ней слагаются стихи,
Ей посвящаются романы.

Среди лесов, где дремлет вьюга,
Где лунный серп пронзает тьму,
Он ждёт во мгле, не зная друга,
Хозяин в каменном дому.
​А в полутьме белеют своды,
Застывший лебедь у окна.
Хозяин пьёт тоску природы,
Его душа любви полна.
​К нему приходят сквозь метели
Узреть багровые холсты,
Где краски странно заалели
Среди безмолвной пустоты.
​Горит очаг. Уют утробы
Пленяет гостя с первых слов.
Здесь нет ни горечи, ни злобы,
А только тихий, нежный зов.
​Вино, как кровь, вскипает в чаше,
А хлеб, как плоть, горяч и свеж.
И с каждым вздохом гость всё краше,
И нет меж ними больше меж.
​Как удержать, не расставаться?
Как слиться с ним во тьме, до дна?
Хозяин шепчет: «Оставаться…» —
И наступает тишина.
​В холодном зеркале, как прежде,
Лишь отраженье одного.
Нет места страху и надежде,
Стекло не помнит никого.
​Окончен пир. Горят камины.
И в доме правит тишина.
Сошли уснувшие в картины,
Исчезнув в красках полотна.
​Разбит цветник. Сдались морозы,
Согреты теми, кто пришёл.
В снегах цветут, как раны, розы,
А в доме вновь накроют стол.
​Я не гостил под этим небом,
И мёд с ним не делил до дна.
Иначе стал бы сладким хлебом
И каплей алого вина.

​Холодный блеск, зажатый в кулаке, —
Как скол клыка чудовища речного.
В пылающем, багровом далеке
Кровь мира закипает вновь сурово.

​В литье эфеса сжался хищный зверь,
Застывший в вечной пляске людоеда.
Клинок для тех, кто пьет вино потерь,
Где каждый шаг — безумство, не победа.

​Сорвется сталь в слепые недра дна,
Безжалостней холодного железа.
И бездна, что безмолвна и темна,
Поглотит тех, кто грань земную срезал.

Tag. Verraucht.
    Nacht. Taub.
        Kein Wille. Faucht.
            Der Kopf. Staub.

Alles bleicht.
    Mann. Frau.
        Sinn entweicht.
            Welt. Grau.

Kaffee friert.
    Zimmer. Schweigt.
        Wer verliert,
            Tiefer beugt.

Jahr zerrinnt.
    Jahr erwacht.
        Alles rinnt —
            In die Nacht.

Kein Grund.
    Kein Licht.
        Nur der Schlund:
            Die Nicht.

В тени панелек у Можайки
Кружат ворон шальные стайки,
Встречая окон тёплый свет.
Дороги вновь сковали пробки,
Но в этой крошечной коробке
Других забот как будто нет.

Ползут маршруток вереницы,
В стекле — усталые ресницы,
И город кутается в дым.
Спешит поток людей сутулых
В тени дворов, глухих и снулых,
К своим убежищам родным.

Москва сверкает за чертою
Своей надменной красотою,
В огнях столичных площадей.
А здесь — пусть серость на фасадах,
В подъездах, лужах и оградах —
Зато теплей в глазах людей.

В покоях дворцовых тоскливо и чинно,
Нисходит на мрамор таинственный дым.
Властитель империи, в думе пустынной,
Следит за осенним пейзажем немым.
Устав от парадов, докладов и лести,
Сняв тесный, расшитый парчою мундир,
Он жаждет покоя и радостной вести,
Сбегая в иной, ненавязчивый мир.
Спустился он в сад, избегая охраны,
В аллеи, где властвует тихая тень.
Где старые клены врачуют все раны,
И где догорает томительный день.
В глухом уголке, у разбитой террасы,
Старик расчищал вековой пьедестал.
И что-то шептал про былые гримасы
Судьбы, словно время назад возвращал.
«Бог в помощь, служивый!» — промолвил владыка,
Ступая на гравий из парковой тьмы.
Взглянул на царя ветеран светлолико:
«Ох, батюшка... Ждем мы последней зимы.
Я рад бы служить, да не та уже сила,
Рука не удержит тяжелый клинок.
Лишь память былое в душе воскресила,
Да тянет под сердце глухой холодок».
Царь сел на холодную кромку скамьи:
«О чем твои мысли, старик, так болят?
Какую печаль помнят губы твои?
Какой вспоминаешь затерянный ад?»
Старик, опершись на кривую лопату,
Устремил свой тяжелый, задумчивый взор
Туда, к роковому седому закату,
Где смерть выводила кровавый узор.
«То время водою и кровью умыло
Отчаянный, страшный, неистовый век.
Немало голов та эпоха скосила,
И стал, словно волк, на войне человек.
Мой дед был средь тех, кто не ведал предела,
Степей непокорных суровый бунтарь.
В груди его сердце давно очерствело,
И верил он в саблю, как верили встарь.
«Кто предан клинку — тот спасает себя, —
Учил он юнцов у ночного костра. —
А вздохи по бабам, напрасно скорбя,
Любовь — это слабость и дурней игра!»
Смеялись уланы: «Постой-ка, Андрюха!
До времени крепок твой каменный щит.
Сразит тебя дева — и вышибет духа,
И спесь твою женская блажь сокрушит!»
Но он лишь хмыкал, седлая коня,
Не веря в наивную, глупую ложь.
Война разгоралась в преддверии дня,
Бросая полки под безжалостный нож.
В одном из походов, где лагерь разбили,
Где порох смешался с осенней листвой,
За армией следом по грязи и пыли
Тянулся обоз с маркитантской толпой.
И там он увидел средь крови и грязи
Ту деву, чья поступь ломала устав.
Чуждалась она генеральской привязи,
Привычный порядок шутя растоптав.
Ее звали странно и нежно — Аглая.
Она, как случайный весенний сквозняк,
С любым говорила, чинов не считая,
Внеся беспорядок в солдатский бивуак.
Андрей у колодца столкнулся с ней взглядом,
Она уступила с улыбкой ведро.
И что-то внутри, отравленное ядом,
Вдруг слабость почуяло слишком остро.
Он гнал эту мысль. Но на следующий вечер
Искал ее профиль сквозь дым от костров.
Свирепый казак, искалечивший плечи
Врагам, вдруг лишился покоя и снов.
Впервые узнал он, что дикая воля
Пред этим спокойным лицом полегла.
Ему стала пыткою прежняя доля,
Она его гордость в труху сожгла.
Полночной порой, при дрожащей лучине,
Стихи сочинял он, бумагу губя.
Не зная, зачем и по чьей он причине
На эту погибель обрёк сам себя.
Писал он о сечах, о ярости грубой,
Но сквозь этот пафос просвечивал страх:
Страх робко коснуться девушки хрупкой,
Уснуть навсегда в этих светлых глазах.
И молча носил ей исписанный лист,
Дарил эти строки, как дань божеству.
Но взгляд ее был, как и ранее, чист,
Рассеивая эту любовь наяву.
Она их брала с благодарной улыбкой,
Но искры ответной в глазах не зажглось.
Всё было прозрачной и страшной ошибкой,
Связать эти судьбы в одну не пришлось.
Андрей для неё был — один из солдат:
Отважный, быть может, но всё же чужой.
Аглая не прятала ласковый взгляд,
Но сердце держала за крепкой стеной.
Но вот прозвучали приказы горнистов!
Взревели мортиры, земля затряслась!
Эпоха монархов — жестоких солистов —
В кровавую битву опять ворвалась.
Сошлись в рукопашной под небом свинцовым,
Ломались штыки, пробивая тела.
И поле омылось потоком багровым,
И смерть свою жатву обильно сняла.
Андрей, ошалевший от пороха, гари,
Рубил наотмашь, как учили отцы.
Вокруг в человеческом, жутком кошмаре
Хрипели и гибли, как щепки, бойцы.
Он выжил. Но в этом бессмысленном море,
Где трупы смешались с осенней травой,
Он понял внезапно, в душевном разоре:
Победа не стоит слезы ни одной.
Смыв сажу и кровь ледяною водою,
Он к ней подошел в предрассветную тишь:
«Аглая... Я болен одной лишь тобою.
Зачем же ты сердце мое леденишь?
Я бросил клинки, я отринул браваду,
Я душу пред твоими ногами сложил.
Дай мне хоть надежду, дай сердцу отраду!» —
Казак, не склонявшийся, вдруг попросил.
«Вы доблестный воин, — сказала без фальши, —
Но мне ваш пожар ни к чему, уж простите.
Ступайте к полкам своим, двигайтесь дальше,
И сердце другое в боях берегите.
Мне чужд этот пафос и запах картечи,
Мне нужен покой, а не вечный мятеж.
Прощайте, Андрей. Нам не надобно встречи,
Ищите другой, не отбитый рубеж».
Ни слова, ни взгляда. Пронзительный холод.
Она проходила, как мимо стены.
Его сокрушал этот ласковый голод,
В котором не сыщешь понятной вины.
Закончились битвы. Прошли лихолетья.
Вернулся казак в свой родительский дом.
Но тянутся дни, словно липкие клети,
И пусто в поместье его обжитом.
Пытался забыться в гульбе и охоте,
Спускал все монеты, гонял лошадей,
Но в каждом случайном лице и заботе
Искал лишь её средь безликих людей.
К нему привозили из знатных фамилий
Красавиц с открытым и ясным лицом.
Но губы его ни одну не любили,
Он стал добровольным живым мертвецом.
Никто не сумел ту занозу извлечь.
Он умер один, в пустоте и глуши.
Средь напрасных растраченных встреч
Сгорела дотла половина души.»
Старик замолчал. И блестела лопата.
Сквозь кроны смотрела ночная звезда.
Владыка, чья грудь орденами богата,
Почувствовал холод, что ранит года.
«Да, судьбы людские темны и жестоки, —
Сказал император, шагнув в темноту. —
Порой даже те, кто в боях одиноки,
Сдаются пред лаской, познав пустоту».
Пошел Николай по зеркальным паркетам,
Туда, где блестела придворная знать.
Его окружали фальшивым приветом,
Который так просто купить и продать.
Он взор баронессы поймал мимолетно:
Улыбка пуста, холодна, как зима.
И понял монарх: в этом мире бесплотно
Царит равнодушия злая тюрьма.
Но в малых покоях, вдали от парадов,
Ждала его верная, тихая тень.
Свободный от фальши, двора и нарядов,
С ней вместе царь сбросил мучительный день.
«Устали, Ники?» — он безмолвно кивнул,
К её безмятежным ладоням припав.
В ту ночь венценосец свободней вздохнул,
Цену настоящей любви разгадав.
А где-то в саду, у гранитной террасы,
В молчании парка, средь спящих ветвей,
Хранится легенда, чьи горькие трассы
Острее любых императорских дней.

Я вижу, князь мой, в дымке синей,
Как ты покоишься впотьмах.
Твой сон — как девственный иней
На старых рыцарских щитах.
Над чёрной гладью, как вуалью,
Луна струит свой бледный свет,
И дышит дно твоё печалью
Истлевших за века примет.

Приди ко мне тропой беззвучной,
Как волн неверная струя,
Когда в капкан звезды падучей
Поймает полночь судия.
Взамен потерянного рая
Я руку нежную подам,
Чтоб ты не брёл, тоски не зная,
Один по призрачным следам.

Внимая песням чёрных вод,
Где берег, словно манускрипт,
Хранит имён старинный свод,
Пока весь мир безумный спит –
Ты будь со мной в земной юдоли,
Где дни закованы в гранит,
А я укрою от недоли
Тебя, где ветер не шумит.

Не бойся, мой Севан тоскующий,
Мой чистый, проклятый Грааль,
Прими мой поцелуй врачующий
И смой венчальную печаль.
Как соль на девичьих губах
Оставил след слезы горючей,
Так мы растаем в облаках
Над чёрной бездною кипучей.

Эй, подходи и нищий, и богатый!
За добрый взгляд я тайну вам открою:
О глупости, чей лик нам всем знакомый,
И царстве вечном, скрытом за горою.
В те времена, когда земля была бела, как снег,
А в реках чистая вода текла к дворцам,
Жил-был на свете добрый человек,
Точнее — царь. По имени Арам.
Он правил честно, пил тягучий сладкий чай,
Смотрел на горы, сокрушаясь невзначай:
«Зачем на свете столько гордой суеты,
Когда завянут все прекрасные цветы?»
А в это время в темном, каменном плену,
Забыв про солнце, про рассвет и про луну,
Томился маг — великий старый Астарон,
В кувшин железный был когда-то заперт он.
А запер кто? Прадед царя Арама —
Большой любитель царского подмана.
Он мага обхитрил в старинном споре,
Заткнул кувшин и бросил на позоре.
И Астарон много веков копил обиду,
Хоть и казался добродушным с виду.
Но как-то раз, в полдневный, самый жаркий зной,
Мальчишка Армен шел тропинкою лесной.
С ним рядом Наре — верная подруга дней,
Что пела песни, да так звонко — хоть залей!
Они нашли сосуд, покрытый густо мхом.
«Гляди-ка, Наре, что за штука под кустом!»
Чуть-чуть потерли — закружился синий дым,
И Астарон предстал пред ними молодым...
Ну, как молодым? Лет под девятьсот, пожалуй,
С седой бородкой и улыбкою усталой.
«О, дети! — крикнул маг. — Свободен я от уз!
Пойдем к царю, я прихвачу с собой арбуз!
Мы будем пить вино, беседы созерцать,
И глупость царскую стихами обличать!»
(А про себя подумал: «Встречу я Арама,
И за прадеда отомщу ему упрямо!»)
Пришли во двор. Арам на троне сладко спит,
Ему во сне весь белый свет открыт.
Проснулся царь, потер глаза: «Что за парад?
Я вас не звал, но видеть каждого я рад!»
И завертелся странный, мудрый хоровод:
Маг колдовал, чтоб сытым был всегда народ,
Мальчишка Армен на дудочке играл,
А царь Арам сидел и тихо размышлял:
«Зачем нам золото, корона и хвала,
Коль дружба чистая спасет нас ото зла?
Проходит все — и трон, и слава, и года,
Лишь смех и сказка остаются навсегда».
Но сказка сказкой, только чай уже остыл,
И царь Арам внезапно мудрость позабыл.
Он почесал в затылке: «Слушай, Астарон,
Ты маг великий или просто пустозвон?
Раз ты пришел кормить любимый мой народ,
Пускай у каждого набитым будет рот!
Но чтобы мне не видеть рожи бедняков —
Пусть сытым будет каждый, сидя средь домов!»
Маг ухмыльнулся: «Внук того пройдохи!
Твои дела, Арам, как погляжу я, плохи!
Гляди, Арам, как может истинный мудрец!»
Он хлопнул в ладушки — и затрясся дворец.
Арбуз в руках его раздулся, как гора,
Из пресных косточек посыпалась икра,
Помчались реки из густого молока,
Из лаваша в небе пошли облака!
Тут Армен шепчет: «Слушай, Наре, не зевай!
Пока тут сырость — ты пахлаву загребай!
Зачем нам дудочка и песни про любовь,
Когда у мага из ушей катится плов?»
И Наре петь сплеча мгновенно перестала,
В подол схватила три куска литого сала,
Кричит: «О маг! Накой нам сдался твой обед?
Наколдуй мне туфли, чтоб завидовал весь свет!
Да чтоб из золота! И с пряжкой из луны!»
У мага от обиды лопнули штаны.
«Ах, золото?! — вскричал разгневанный старик, —
Так вот каков ваш чистый, детский, честный лик!
Я девятьсот годов сидел в жестянке зря?!
Разочарован я в детях и в речах царя!»
Он бородой взмахнул — раздался страшный гром,
И страхом ледяным сковало всех кругом.
А туфли золотые, что просила Наре,
Вдруг превратились в двух поющих на гитаре
Огромных, синих, говорящих карасей!
Они рванули струны в тридцать скоростей,
Запели басом про уху и про зарю,
И с ходу наступили на мозоль царю.
Прибежали министры, от жадности трясясь,
Увидели рыбу: «О! Бесплатный карась!
Давайте занесем его скорее в протокол,
И обложим налогом весь этот престол!»
Тут Астарон рассвирепел уже вконец,
Взмахнул руками — и взлетел наверх дворец!
«Раз вы собаки! — машет маг сухим перстом, —
Так и служите государству со хвостом!»
И в тот же миг министры, позабыв про чин,
Залаяли под троном, как один.
Став стаей гончих, доберманов и дворняг,
Они кусали воздух, нагоняя страх.
А царь Арам кричит: «Мой чай! В нем караси!
Они играют рок! Спаси нас и прости!»
Маг глянул зло: «Ты слишком много рассуждал,
А сам ленивым, как прадед твой, царем стал!»
Щелчок весомый — и корона на полу,
А царь Арам котом уселся на углу.
Усы топорщит, красит лапой серый нос,
И на карасий рок шипит, как паровоз.
Народ вбегает во дворец, кричит: «Ура!
С небес летит бесплатная, соленая икра!
Но почему она со вкусом кирпича?!
Подать сюда мага, доктора и палача!»
Все закружилось в диком, странном танце слов,
Кот-царь ловил карася, карась уминал плов,
Армен с дудкой лез на царский потолок,
Собаки-министры грызли чей-то кошелек,
А Астарон улетел из замка на восток.
И среди этого безумного вихря
Стоит Арам-кот, хвост задравши зря.
Где тайна глупости? Да вот же, пред тобой:
Едва коснулись магии — и потеряли покой.
Каждый хотел чуть-чуть побольше для себя,
И чистая вода в реке испортилась, бурля...
Что это было — бред или обман?
Быть может, явь, а может, лишь туман...
Не знаешь ты, не знает он, не знаю я,
Зачем велась беседа эта длинная...
Да просто чтобы каждый из людей
Своих внутри не заводил чертей.

Земля
      принимает
            всех.
И тех,
      кто нажал
                  курок.
И тех,
      чей затихший
                  смех
впитался
      в сырой
            песок.
Железо.
      Трава.
            Покой.
Какая
      теперь
            разница,
кто был
      для тебя
                  чужой,
когда
      колыбель
                  качается?
Качается
      эта
            постель,
сбивая
      границы
                  эпох.
Столетняя
      крутит
            метель
наш общий,
      последний
                  вдох.
Глухая
      на ощупь
            тьма,
ей нечего
      выбирать.
И хроника,
      и тюрьма,
и та,
      что умела
                  ждать, —
все свиты
      в один
            клубок,
в тяжелый,
      упрямый
                  пласт.
И праведник,
      и стрелок —
никто
      никого
            не предаст.
Скрипит
      вековая
            ось,
баюкает
      черный
            прах.
Что намертво
      не сошлось,
застынет
      в ее
            скрутах.
Слепой,
      безразличный
                  луч
ощупал
      ружейный
                  ствол.
Мир божий
      и глуп,
            и дремуч.
Ты врос
      в этот дикий
                  дол.
Цветам
      всё равно,
                  кто спит
в объятиях
      пыльных
                  плах.
История
      просто
            скрипит
на чьих-то
      чужих
            зубах.

Он выпал из Логоса. Вздрогнула ось,
    И вечность пошла по кривой.
        Творец не карает. И так повелось:
            Кто Свет предает —
                Умирает
                    Живой.

Ему не оставлено пышных скорбей
    И магии темных светил.
        Он стал пустотою, конспектом нулей, —
            Огарком
                Растраченных
                    Сил.

Творец не воюет. В пространстве пустом
    Не слышится громких речей.
        Он сам для себя обернулся кнутом,
            Беглец
                От Господних
                    Лучей.

И там, на изнанке, где меркнет Завет,
    Где тварь постигает свой ад,
        Там нет исполина. И демона нет.
            Лишь бунта
                Безмолвный
                    Распад.

Небо плачет, буря скачет, рок маячит впереди,
 Гром грохочет, жить порочит, сердце корчится в груди.
  Молний стрелы, мрака стены, пены белой злой прибой,
   Вспыхнет пламень, треснет камень, этот танец — роковой.

Тьма лютует, смерть танцует, дует ветер вековой,
 Черный ворон, скорбью полон, вьется над моей главой.
  Путь потерян, прах рассеян, мир изведал горький вкус,
   Век калека, человека давит этот тяжкий груз.

Ночь глухая, догорая, обнажает старый грех,
 Лица-маски, злые сказки, чей-то дикий, жуткий смех.
  Вспышка света, канет лето, пепел сеет пустота,
   В бездну мчится, хмурит лица, гаснет старая мечта.

Гнев небесный, мир железный, бездна манит, глубже вниз,
 Вспыхнет пламя, рухнет знамя, это — времени каприз.
  …и последний росчерк молний — тьмы ночной девиз.

Прощай, Москва! Твои дворцы
Холодной роскошью ужасны.
Здесь нет ни капли теплоты
Средь жизни суетной и праздной.

Здесь в шуме балов и гостей
Царит бездушное притворство.
И даже в ласке дружбы сей
Таится горькое актёрство.

Прощай же, город хлопотливый,
Где скучно всё, где сердцу тесно.
Мой путь лежит в край молчаливый,
Где небо ясно и прелестно.

Туда, где сосны до небес
Стоят в немой благоговейной,
Где по камням шумит телесный
Ручей, струей своей целебной.

И в этом царстве простоты,
Где мир устроен иначе,
Найду я забвенье от суеты
И решение задаче.

Чтоб позабыть твои соблазны,
Твой блеск, твой фальшивый свет,
И где чиновники невластны,
Где лишь дум уединённых след.

Пусть время там течёт иначе,
Без спешки, без твоих оков.
Я буду в той прекрасной даче,
Я буду автор иных стихов.

И, может быть, в том отдаленьи,
Вдали от блеска и тумана,
Я обрету своё значенье
Без звона медного кармана.

Прощай навек, оставь в былом,
Мне не нужны твои услады.
Я отправляюсь в отчий дом
Под своды искренней прохлады.

Душа горит огнем холодным,
В толпе людской всегда один.
Среди страстей, в краю свободном —
Чужой судьбы лишь властелин.

Над миром, полным суеты,
Он ищет вечного покоя,
Но разбиваются мечты
Об небо серо-голубое.

Тоска пророка, горечь дум,
И звезд далекое сиянье...
Его мятежный, гордый ум
В немом нашел лишь состраданье.

Нет пристани в степях земных,
Лишь парус в море одинокий.
И в звуках струн его живых —
Весь мир, и близкий, и далекий.

Սև ամպը պատեց Հայոց աշխարհին,
Զարկեց թշնամին դուռը մեր տան,
Ու ձորն իջավ մռայլ ու լռին՝
Արաբի զորքը՝ մեծ քարավան։

Բայց կղզու ծոցում՝ ժայռերի գրկում,
Մի արծիվ կանգնած՝ նայում է հեռուն,
Վրեժի բոցն է վառվում իր հոգում,
Երկաթե կամքն է սրտում արթնանում։

— Ելե՛ք, իմ քաջե՛ր, հայոց կտրիճնե՛ր,
Մեր հողն է կանչում մեզ օգնության,
Թող շաչեն նետերն ու փայլեն սրեր՝
Հանուն հավատի ու ազատության։

Ու նավակները սլացան առաջ,
Որպես կայծակներ ջրի հայելուն,
Լսվեց ահավոր մի զարկ ու հառաչ,
Թշնամին սարսափից փախչում է հեռուն։

Կամքդ՝ պողպատ է, հոգիդ՝ անմահ,
Դարձար դու վահանը Հայոց տան,
Քո սուրբ անվամբ ու գահ առ գահ,
Հավերժ պիտ ապրի մեր Հայաստան:

Սերը մի դաժան կատակ է,
Անավարտ ու հին մի հեքիաթ,
Սրտի մեջ վառվող կրակ է,
Լուսավոր, մաքուր ու անարատ:

Այն առաջինն էր ու անկեղծ,
Որպես մաքրամաքուր աղոթք,
Բայց մնաց անհաս ու անզեղջ՝
Միայնակ հոգու լուռ բողոք։

Գիշերներն անքուն ու երկար
Դարձան իմ հոգու ուղեկից,
Ձեռքերս դողում էին տկար՝
Քո սառը, հեռու հայացքից։

Աչքերս գերի են մնացել,
Պատկերդ չեն կարող մոռանալ,
Թեև սիրելն ես ինձ արգելել՝
Ստիպելով ինձ լուռ հեռանալ։

​Կարող էի հազար տողեր շարադրել,
Բայց լուռ եմ մնում քո պատերի տակ,
Ինչ որ սիրտս է այսօր քեզ համար պահել՝
Չունի ո՛չ սկիզբ, ո՛չ սահման, ո՛չ հատակ:

​Ինչո՞ւ գրեմ... երբ քո սև ու հին քարը
Ճառագում է լույսն ու քո դեմքը վես,
Երբ քո փողոցի ամեն մի լապտերը
Հին օրերի շեմին է պահում արթուն քեզ:

​Այստեղ թե՛ կատակը, թե՛ պատիվը սուր են,
Ու ֆայտոնի ձայնն է օդում դեռ հնչում,
Քո հպարտ հոգու վերքերը բաց դուռ են,
Ուր մարդն իր ցավն էլ ժպիտով մատնում։

​Լռում եմ, Գյումրի՛... թող շունչը քո հին,
Ու սուրբ կամարիդ հառաչը խորունկ,
Դառնան իմ հոգու աղոթքը լույսին՝
Որպես սիրո կանչ ու հողի արթունք։

Остановись в сиянии дня высокого,
Взгляни на мир, что вечно юн и стар.
В движенье мысли, в созерцанье ока —
Лишь на мгновенье вверенный нам дар.

Не в чистой глади жизнь, а в превращенье,
В паденье капель и в порыве гроз.
Ищи в своём глубоком отрешенье
Ответ на то, что дух в себе принёс.

Восстань и будь! Покуда ты не свяжешь
Земную пыль с мерцаньем дальних звёзд,
Ты лишь прохожий, что в тени не скажет,
Зачем он шёл чрез этот шаткий мост.

На старый замок Арагаца
Легла ночная пелена;
В ущельях тени шевелятся,
И в тучах пряталась луна.
Артак застыл у края сада,
Где древних гор немой покой,
И льется звездная прохлада
Над засыпающей рекой.

Там, за дымкою седою,
В сиянье мягких огоньков,
Наре дышала красотою
У предначальных берегов.
Она росла, как цвет долины,
Вдали от бурь и от сует,
И танец — плавный, лебединый —
Дарил её движеньям свет.

Смотри! Как горная газель,
Она порхает, чуть дыша;
Забыта зимняя метель,
И жизнью полнится душа.
Она сияет, как зарянка,
Средь засыпающих камней...
А он глядит, как та армянка
Пленяет мир игрой своей.

В улыбке — искры золотые,
В движеньях — радостный порыв;
Забыв про горести земные,
Она танцует, всё забыв.
Артак глядит — и сердце тает,
Следя за резвостью живой,
Пока напев струны рыдает
В такт этой пляске огневой.

Растает ночь. С рассветной мглой
Его призовет долг суровый:
Покинуть край, уйти на бой,
Где ждет его черед багровый.
Он уходил, взглянув украдкой
На танец, полный чистоты,
Чтоб в сече горькой, в доле краткой
Сберечь заветные черты.

В тиши лесов, где дух веков застыл,
Где истина в корнях глубоких дремлет,
Я слышу ропот тех, кто мир забыл,
Кому в безумье чернь слепая внемлет.
Там, на скамьях, под ворохом из роз,
Стоит кумир, окутанный лучами,
Он правду бросил жертвой под откос,
Плетя закон коварными речами.

Он говорит: «Всё — бедным, для толпы!»,
Раздав зерно, что взрощено другими,
Но на костях возводит он столпы,
И эгоизм — его святое имя.
Так лев, упившись властью над стадами,
Не ради правды рушит древний храм,
А чтоб, венчаясь ложными плодами,
Сравнять титанов к мелким именам.

Тот гордый взор, что ищет лишь похвал,
Сакральный Марса лик присвоить смел.
Он в грудь квиритов сталью заблистал,
Поправ закон отцов, что он презрел.
Ради любви, что в нильском камыше
Плела силки из злата и из грима,
Он трон отдал египетской душе,
Сгубив покой Божественного Рима.

В угоду страсти — флоты и полки,
В угоду славе — жребий брошен в воду.
Но так легко ломаются ростки,
Когда закон не в правде — лишь в угоду
Своей персоне, блеску пышных свит.
Он мнил: «Я — рок! Я — фатум! Я — судья!»,
Но и Двуликий, что на мир глядит,
Зрит пепел дней в горниле бытия.

Разрушив лад, что зрел пять сотен лет,
Он ввёл закон единственной гордыни.
Там, где сиял преемственности свет,
Теперь — алтарь для призрачной святыни.
Но тень растёт в подножии высот,
Где гневный муж, храня отцов заветы,
Кинжал под тогу прячет от невзгод,
Чтоб кровью смыть фальшивые рассветы.

Прошли века, но призрак вновь встает,
Стремясь примерить старую порфиру.
И вновь паяц безумный гимн поет,
Диктуя волю дряхлеющему миру.
Он мнил себя наследником орлов,
В фасциях видя блеск былой державы,
Но тщетен зов из глубины гробов —
Там нет ни чести, ни бессмертной славы.

Кто строит мир на собственном «Хочу»,
Над бездной власти гордо выгибаясь,
Тот сам идёт навстречу палачу,
В ничтожестве навеки растворяясь.
Ему не стать опорой бытия,
Чей трон стоит на прихоти мгновенной;
Лишь прах и тлен — вся истина сия
Пред строгим ликом правды сокровенной.

Так падает высокий старый дуб,
Подточенный не бурей, а речами.
Тиран в любви к себе бывает груб,
Скрывая цепь за яркими цветами.
Удар клинка — трагический финал,
Предательство как горькое прозренье.
Кто строй веков на эго променял,
Тот сам взрастил своё же разрушенье.

Above the ocean, deep and blue,
Where waves are hitting rocks of old,
An Eagle flies, with spirit true,
A bird of freedom, brave and bold.
In sharpest claws, he holds the weight
Of human dreams and ancient years,
He looks below at every state,
At all our hopes and all our fears.

But look! A shadow on the grass,
In sunset gold and copper light,
A Man appears, with voice of brass,
To wake the country for the fight.
He looks ahead, a giant soul,
Who measures worlds by his own will,
The Eagle follows his control,
Across the valley and the hill.

"Fly high!" he cries to golden wings,
"The old, dusty books are not our way!
Let market storms and power's rings
Destroy the silence of the day!"
The Eagle strikes the empty air,
And breaks the rules with every beat,
To bring a message, loud and fair,
To every house and every street.

He speaks a word that we all know,
To bring the glory back to light,
To help the tired nation grow
And win the long and noble fight.
"Make America Great Again!"
The Eagle screams it to the sun,
Through every valley, hill, and plain,
Until the golden work is done.

В тени веков, где Босфор седой
Разрезал мир на два крыла,
Под византийскою звездой
Обитель тихая цвела.
Там стройный ряд армянских стен
Встречал закат и верил снам,
Не зная будущих измен,
Храня свой дух, как древний храм.

Сменились троны и гербы,
И блеск мечей, и гул молитв;
В горниле яростной судьбы
Квартал стоял превыше битв.
Там речь отцов текла ручьем,
Пока над башней рос лунный рог,
И каждый камень, каждый дом
Носил времён незримый рок.

Но час пробил — и опустел
Приют надежд, Саматьи сад.
Лишь крест на двери — как предел,
Как чей-то долгий, тихий взгляд.
Старуха в серых облаках,
Покинув берег навсегда,
Сжимает ключ в своих руках —
В нём заперты её года.

О, дух вещей! О, вечный след!
Пусть дом чужому отдан в дар,
Но из окна струится свет —
Души немеркнущий пожар.
Так сквозь историю и прах
Живет в безмолвии святом
Тот ключ, зажатый в небесах,
И крест, венчающий наш дом.

​
В полночный час, когда мы не одни,
И тайны былого встают из тени,
На берег времен, где кончается путь,
Приходит Безумец, чтоб в душу взглянуть.

В плаще из тумана, с венцом из крапивы,
Он скачет сквозь рощи, сквозь черные нивы.
Он шепчет деревьям, он звездам хохочет,
Он вечного сна для живущих пророчит.

«Мы в бездне ночной — неразлучные братья, —
Я — истина та, что страшнее проклятья.
Смотри, как в глазницах танцуют огни,
В них гаснут твои быстротечные дни».

​Увенчан крапивой, как нищий в пыли,
Он чертит черту на венах Земли.
Бьют эхом заклятий копыта в бреду,
В сор под ногами вминают беду.

Его завыванья — как скрипка сухая,
Он пляшет, копытом цветы попирая.
Он кажется нищим, безумным и сирым,
Но он — настоящий хозяин над миром.

И сосны качают седой головой,
Согласны они с этой истиной злой.
А ветер, как шут, подпевает ему:
"Отдай свою душу, отдай её тьму!"

«Зачем тебе плоть? Это ветхое платье!
Прими же моё ледяное объятье.
Твой разум — лишь искра в полночной тиши,
Я — пепел твоей догоревшей души».

Он в пальцах зажал ледяное мгновенье,
И замерло леса ночного движенье.
Он смотрит сквозь ребра, где бьется испуг,
Сжимая незримый и гибельный круг.

​«Возьми этот кубок — в нем горечь и мед,
В нем сердце твое навсегда оживет!
Забудь про законы, про тлен и про страх,
Ты станешь пыльцою на Божьих весах».

Он вскинул ладони — из ран льется свет,
На бледных губах — кровавый ответ.
Смеется луна, обнажая оскал,
И рушится всё, что ты в жизни искал.

Он тянет ладонь — в ней зажата монета,
В ней блеск нищеты и последнего света.
Хохочет безумец, и небо дрожит,
И время сквозь пальцы, как пепел, бежит.

Он пальцем рисует круги на воде,
Он звал тебя в гости — не скажет и где.
Но тени ложатся у самых дверей,
И сердце стучит всё быстрей и быстрей.

​Мгновенье застыло... Ни крика, ни вздоха.
Истлела молитва, замолкла эпоха.
Мир стал лишь театром, где в ложе немой
Сидит этот призрак с короной стальной.

​Где жгучая зелень впивалась в виски,
Срослись воедино стальные клинки.
Венец из крапивы — тяжел и суров —
Стал древней короной над миром рабов.

​Не слушай его! Но слабеют колена,
И кажется сладостным холод плена...
Виденье плывет, а за рощей густой
Всё гонит безумца дорогой глухой.

И там, где прошел вековой лицедей,
Оставив багрянец на душах людей,
Лишь иней на скалах, как мертвый алмаз,
Глядит на восток миллионами глаз.

Ты выйдешь на свет, но в груди — пустота,
И стерты молчанием сухие уста.
Лишь в зеркале старом, в изгибе зрачка,
Мелькнет силуэт и стальная рука.

В полночном созерцании
Над миром, скованным в зените,
Взошла холодная петля;
В предвечном ритме, в строгой свите
Сгорает заживо Земля.
То не случайный блеск мгновенья —
Творца незримый произвол,
Где в акте долгого терпенья
Он мир к подножию привел.

Она не свет — она истома,
Печать немых, седых времён.
Где стены рушатся у дома,
Там дух из праха вознесён.
Всё, что казалось гранью тверди —
Лишь пепел, тлен и белизна;
В неумолимой круговерти
Жизнь бесконечностью полна.

Там, в ледяных садах забвенья,
Где разум чист и нет вины,
Встают былые поколенья —
Как эхо сорванной струны.
Господня воля, свет и сила
В горниле лунном плавит нас,
Чтоб верность в формах вновь застыла,
Скрыв искру Божью в смертный час.

В её сияньи первозданном —
Лишь стройный бег, извечный чин.
Там в ритме строгом, неустанном
Дарует Небо лик один.
Пред Промыслом Его предвечным,
Где жизнь и смерть — Его дары,
Ты в этом ритме бесконечном
Слагаешь личные миры.

Внутри тебя — такое ж небо,
Такой же холод и кристалл.
Ты стал рабом, что жаждет хлеба,
И тем никем, кем прежде стал.
Прими ты Высшую основу:
В серебряных сетях лучей
Душа спешит к Отцу и Слову,
Став частью ангельских речей.

Առանց այս ծլի ես գարուն չեմ տեսել,
Առանց քո լուռ ժպիտի՝ լույսը չեմ զգացել,
Մարտն է եկել դռանը, հողն է արթնանում,
Բայց իմ սիրտը միայն քո կողքին է հանդարտվում։

Քո հայացքի մեջ խորունկ՝ թուխ աչքերիդ տակ,
Կա մի անսահման բարություն ու մի տաք կրակ,
Ինչպես գարնան առաջին, նուրբ ու թարմ շունչը,
Որ ցրում է ձմռան ցուրտը, մութն ու մռունչը։

Ձեռքդ՝ դրված այտիդ, մտքերի մեջ սուզված,
Մեղմություն է հորդում՝ կարծես վերից տրված,
Չկան պոռոտ խոսքեր, չկա կեղծ փառաբանում,
Քո լռության մեջ անհուն հմայք է շողում։

Մարտի քամին դրսում դեռ մի քիչ խենթ է,
Բայց քո ներկայությունը ինձ համար բերդ է,
Սև մազերիդ ալիքը՝ գիշերվա նման,
Որ սպասում է լուսաբացին՝ լուռ ու անսահման։

Ոչ թե գեղեցկությունն է քո՝ զարդարուն ու վառ,
Այլ հոգուդ այն պարզությունը՝ ինձ համար թանկարժեք,
Որ ստիպում է սիրել, գրել քեզ համար,
Ու գնահատել ամեն մի վայրկյանը անմեկնելի։

Զուսպ է սերս, ինչպես այս գարունը նորածին,
Որ չի գոռում իր մասին, այլ ծաղկում է լռին,
Քո կերպարն է իմ առջև՝ հստակ ու մաքուր,
Ու մարտյան այս օրերին դու ես իմ աղբյուր։

Առանց այս ծլի ես գարուն չեմ տեսել,
Ու առանց քեզ, սիրելիս, սերն էլ չեմ ճանաչել,
Թող այս տողերը մնան՝ որպես հիշատակ,
Որ գարունը սկսվեց քո հայացքի տակ։

Սև ու մութ երկնքի անհուն գրկում,
Ուր անգամ աստղերն են լուռ դողում,
Մի սպիտակ աղավնի, թևերն արձակած,
Ճախրում է հպարտ, վերև սլացած։

Նա լույսի շող է մթության մեջ խիտ,
Անկախության կանչ՝ Վեհ ու վճիտ,
Ոչ շղթա գիտի, ոչ էլ սահմաններ,
Իր ազատ հոգով հաղթում է քամիներ։

Թող այդ սուրբ թռիչքն անվերջ շարունակվի,
Հայոց աշխարհում խաղաղություն տիրի,
Որ ամեն հայ սիրտ, որպես այդ թռչուն,
Գտնի իր ուղին՝ ազատ ու անհուն։

Մայր Արաքսի ափերով,
Քայլում եմ ես մոլորված,
Հին դարերի կանչերով,
Սիրտս լցված ու հուզված։

Դու մեր պատմության վկան,
Հոսում ես հանդարտ ու խոր,
Հայոց աշխարհի պահապան,
Մեր հույսն ու լույսը նոր։

Քո ջրերում սուրբ ու սառ,
Արցունքներն են մեր հոսում,
Դարեր շարունակ անդադար,
Դու մեր ցավն ես ամոքում:

Արարատի փեշերին,
Դու զարկերակն ես արյան,
Ուժ ես տալիս հայերին,
Որ չնկունվեն հավիտյան:

Հինավուրց կամուրջներդ փլված,
Հիշում են փառքը մեր հին,
Ամեն քարի մեջ պահված,
Կա մի պատմություն անգին:

Թեև բաժանման գիծ ես մեր հողերի,
Բայց կամուրջ ես դու սուրբ սրտերի,
Քո ալիքները լուր են տանում հար՝
Դեպի հեռավոր ափերն անհամար:

Երբ որ լուսինն է ծագում,
Ու քո ջրերն արծաթում,
Մեր նախնիներն են հառնում,
Քո հանդարտիկ շառաչում:

Քո ափերին են ծնվել,
Մեր հանճարները մեծար,
Քեզնով են միշտ ներշնչվել,
Ու երգել քեզ դարեդար:

Թող հավերժ լինի ընթացքդ,
Անմահության ճամփաներով,
Մաքուր մնա քո հայացքդ,
Լցված լույսով ու սիրով:

Անցնում են օրերն ու դարերը,
Բայց դու նույնն ես մնում միշտ,
Դու ես մեր հույսի լապտերը,
Որ ցրում ես մութն ու վիշտ:

Ո՜վ Մայր Արաքս, հորդառատ,
Հայոց աշխարհի պարծանք,
Մնա կանգուն ու ազատ,
Մեր սուրբ ու վսեմ երազանք:

Что мне писать, что мне еще сказать,
Чтоб в глубину души твоей пробиться?
Любви моей вовек не засыпать,
Ей суждено ночами лишь томиться.
Слова молчат, устав как никогда,
Лишь взгляд твой в мыслях замер навсегда.

Ты мой рассвет, весна в моей судьбе,
Твое лишь имя губы шепчут нежно.
Что мне писать?.. Ведь сердце всё тебе
Сквозь зов души вещает безмятежно.
Но вновь твое молчанье ледяное
На части делит сердце мне больное.

Էլ ի՞նչ գրեմ, էլ ի՞նչ ասեմ, որ դիպչի քո հոգուն,
Երբ սերս անվերջ արթուն է ու անքուն։
Բառերը լռում են՝ կարոտից հոգնած,
Հայացքդ է միայն իմ մտքում մնացած։

Դու իմ լուսաբացն ես, իմ կյանքի գարունը,
Շուրթերս են կրկնում քո անուշ անունը։
Էլ ի՞նչ գրեմ... երբ սիրտս է խոսում,
Երբ քո սառը լռությունը հոգիս է կիսում։

Глаза твои — Ван в окружении пасмурных гор,
Бездонная чаша застывшей, немой глубины.
Для всех остальных — это теплый и мягкий узор,
А мне в них — лишь холод и горечь чужой вышины.

Я в этой бездне видел красоту,
Янтарный блеск и искры на рассвете,
Но заглянул — и встретил пустоту,
Холодный Ван в застывшем силуэте.

Там, за каймой ресниц, бушует шторм,
Но он не греет — ледяным потоком
Стирает грани всех привычных форм,
Нас оставляя в мире одиноком.

Прекрасен этот омут, но жесток,
В нем нет причала, нет земного круга.
Лишь карей бездны ледяной глоток —
И мы навек теряем в нем друг друга.

Ван полон горького, немого истощенья,
Его вода — как горечь старых ран.
Любовь без искры, без прикосновенья —
Тяжелый, вязкий, выцветший туман.

Я вхожу в него медленно, по колено,
В эту бездну пустую, где нет берегов.
Безответность — холодная, жадная пена,
Крепче самых тяжелых железных оков.

Здесь нет глубины, лишь безмолвное «нет»,
Что тянет за ноги в соленый песок.
Гаснет на скалах последний рассвет,
И в сердце заходит холодный поток.

Топлю в этом озере крик и надежду,
Пуская пузыри из несбывшихся слов.
Вода облегает плотней, чем одежда,
Смывая остатки несбывшихся снов.

Не нужно легенд об огне и разлуке,
Здесь только стихия и мертвый покой.
Озеро Ван — это вскинутые руки
Того, кто не стал для тебя судьбой.

Я в Ване утонул — без крика, без следа,
И строки вместе с телом канут на дно.
Я больше не пишу, чтоб не тревожить тебя,
Но даже в бездне мне любить тебя дано.

Замолкла кяманча, порвалась и струна,
Упал орёл седой с небесного окна.
На берегу Орду застыл полночный стон,
В земле Ризе стал чужд армянину его дом.

Свидетели вовек — Трабзона стены те,
Что нет армян уже в былой их красоте.
Дыханье замерло в домах былых отцов,
Где слышен шум чужой взамен армянских слов.

Кто убежать успел — Христа в душе сберёг,
Святой веры огонь он в сердце вновь зажёг.
А те, кто там в плену, — ислам принять должны,
В чужих молитвах боль топить своей вины.

Умолкла в жилах кровь, язык стал им чужой,
Отречена душа, взгляд скован пустотой.
А кто остался там — исчезли без следа,
Дорогу в отчий край забыв навсегда.

Лишь ветер по горам разносит горький плач,
Терзает раны нам истории палач.
Где наша суть была — теперь туман и тлен,
Своих детей давно утратил край Амшен.

Կանցնեն շատ օրեր, կանցնեն տարիներ,
Կցրվեն հույսի վերջին շողերն էլ,
Կփոխվեն դեմքեր, կփոխվեն տներ,
Բայց սիրտս չի գտնի նոր սիրո երգեր։

Այս սերը դարձավ անբուժելի ցավ,
Մի անգամ բացվեց ու էլ չմարեց,
Քո ձայնը հեռվում մշուշի անցավ,
Իսկ իմ աշխարհը քո շուրջը սառեց։

Ես քեզ կփնտրեմ ամեն մի դեմքում,
Անձրևի կաթիլի ու քամու մեջ շեկ,
Դու կմնաս լուռ, անհաս իմ երազում,
Որին հասնելու հույս չկա երբեք։

Թող ժամանակը սպանող ու դաժան
Ջնջի հետքերը մեր հին օրերի,
Մենք վաղուց արդեն օտար ու բաժան՝
Գերին ենք դարձել չարի լուռ բախտի:

Էլ չեմ սպասում, որ կգաս մի օր,
Կամ կհիշես ինձ մութ գիշերներին,
Այս սերն է միայն լուռ ու զորավոր,
Որ մնաց որպես դրոշմ անցյալին։

Բայց իմ կարոտից դու չունես սարսուռ,
Ու չեն ջերմացնում քեզ իմ գրած դողերը,
Մնում եմ կանգնած՝ միայնակ ու լուռ,
Պետք չեմ քեզ ոչ ես, ոչ էլ իմ տողերը։

Դու ինձ կհիշես որպես հերթական խենթ,
Ով սիրեց քեզ այնքան անմնացորդ ու լուռ,
Բայց այդ հիշողությունն էլ կդառնա անհետ,
Ու դու կփակես քո հոգու ամեն դուռ։

Пусть день твой будет ласковым и теплым —
Как мысли, что летят к тебе сейчас.
Пусть холод за окном, в стекло упертый,
Не тронет блеска твоих дивных глаз.
Я о тебе пишу издалека,
Впервые вопрошая о взаимности:
Ты — белая роза, хрупка и легка
В своей недостижимой героичности.
Но если в сердце есть ответный свет,
Прошу, подай мне знак едва заметный —
И этот мир, что в снег одет,
Вдруг станет не холодный, а рассветный.
Без слов твоих в моих — один туман,
Застыла нерешительность уныло.
Иль это призрачный любви обман
В душе твоей, что к миру не остыла?
Твои глаза — как карий Ван в горах,
Бездонная и вязкая пучина.
В их глубине застыл мой тайный страх,
Для грусти неизбывная причина.
Там холод скал и горечь моих мук,
В них — тишина и бездна притяженья.
Твой карий взгляд — как запертый сундук,
Где «нет» звучит финалом без сраженья.
Но если чувства в сердце не живут,
И я тревожу зря твой сон священный —
Пусть строки эти в бездну упадут,
Я замолчу, как пленник сокровенный.
Я кану в тишину, уйду на дно,
Чтоб не тревожить твой покой собою.
Но даже там мне вечно суждено
Любить тебя — не став твоей судьбою.

Лицо забыто, скрыто пеленой,
Закрыл он землю грудью молодой.
Пусть облик стёрся в памяти людской,
У склонов Сипана спит храбрый герой.

Не слыша гула вражьих голосов,
Его вела не жажда медной славы —
Лишь зов земли и тени праотцов,
Забыв покой ради родной державы.

Он пал в горах, где облаков гряда
Целует пики древнего Сипана,
И кровь его впиталась навсегда
В холодный плен полночного тумана.

Прошли года. Рассеялся туман.
В селе родном давно остыли печи.
Замолк навеки добрый наш Ишхан,
А сын не ставит за помин и свечи.

Ни обелиска нет, ни скорбных плит,
В ущелье ветер дико стонет.
Весь мир живет, и всё вокруг кипит,
А он лежит — и мир его не помнит.

Он был из тех, кто принял первый бой,
Кто заслонил собой чужие жизни.
Теперь он просто прах и перегной,
Ненужный дар израненной Отчизне.

Но в час, когда над миром тишина,
И звезды смотрят вниз с немым укором,
Его душа — как бледная луна —
Парит над нами в безмолвии глубоком.

Пусть красивых слов тебе пишут немало —
Я не перестану стихи дарить.
Они возникают в тиши, устало,
И хотят лишь о тебе говорить.

Не ради высокого званья поэта
Я сплетаю чувств тонкий узор.
Пусть проста моя речь — в этом нет секрета:
Это пламя души, а не лести набор.

И если в рифмах моих отзовётся тепло,
Значит, чувства нашли своё слово.
Я люблю — и иного мне не дано,
Кроме права любить тебя снова.

Вновь вижу свет в мелькании людей,
Её шаги — как музыка без слов.
Я тону в бездне невысказанных дней
И прячу взгляд под тяжестью оков.

Вновь бросаю взгляд и тут же отпускаю,
Как будто это тайна на двоих.
Я всё заранее уже решаю,
Но в жизни не хватает слов простых.

Я сам себя всегда же проклинаю,
Чего сказать тебе — увы, не знаю.
Слова горят, но тают на губах,
И шаг вперёд теряется в шагах.

Я жду момента — он проходит мимо,
Как ты — легко, спокойно, неделимо.
И каждый раз, когда ты так близка,
Меня спасает лишь моя тоска.

Вновь этот миг — длиннее всех дорог,
Он тянется сквозь мысли и года.
Я был бы смел... ещё бы только смог
Сказать простое «здравствуй» иногда.

Есть улыбка — тише утренних лучей,
Не тревожит, не зовёт, не ранит.
В ней приют для утомлённых дней
И тепло, что сердце не обманет.

Не огонь — а свет из-под воды,
Не восторг — а ласковое знанье,
Будто мир прощает все следы
В этом мимолётном очертанье.

В ней нет власти, бури, высоты —
Только кроткий отблеск пониманья,
Словно кто-то с края пустоты
Мне подал надежду без названья.

Я гляжу — и день уже иной,
И уходят страхи незаметно,
Словно кто-то доброй тишиной
Обнимает душу безответно.

Я ловлю её, как ловят снег —
Не удержишь, не присвоишь взглядом,
Но в тот краткий, освящённый век
Становится теплей всему, что рядом.

И когда смыкается мой путь
С тишиной, усталой и глубокой,
Улыбка эта не даёт уснуть,
Сторожа мой мрак рукой далёкой.

Если путь мой будет непростым
И закружат тучи над судьбою,
Я возьму тот свет с собою в дым,
Как звезду, подаренную тобою.

Когда ночная мгла сойдёт ко мне,
Ты — мысль моя в глубокой тишине.
Когда рассвет откроет новый день,
Ты — его смысл, его тепло и тень.

И в темноте, и в солнечном огне
Все мои думы — только о тебе.
Я имя вновь вплетаю между строк —
Мой светлый сон, мой нежный вздох.

Прости, что вслух не в силах я сказать,
Как глубоко мне суждено тебя обожать.
Но строки тихо смогут передать
Всё то, что сердце учится скрывать.

Не знаю, что в душе твоей живёт,
Мой взгляд туда дороги не найдёт.
Но верю я, что, как моя любовь чиста,
Твоя любовь безбрежна и проста.

И если вновь я выберу молчать,
Пусть строки смогут за меня сказать:
Ведь чувство, даже будучи без слов,
Всегда дойдёт в лице моих стихов.

Лишь ты — мой свет в дороге ночной,
Юный мой месяц, всегда надо мной.
Бьются все сны у сердца в тиши,
А я живу лишь тобой, свет моей души.

Երբ գիշերը խավարով իր գա,
Դու ես միակ մտքին իմ, ահա:
Երբ օրը լույսով բացվի նոր,
Քեզնով կլցվի օրը բոլոր։

Թե գիշերն է մութ, թե օրը՝ լուսեղեն,
Մտքերս քեզնով են լցված ու հյուսվել են։
Գրում եմ նորից քո անվան մասին՝
Իմ արև, իմ սեր, իմ քնքուշ լուսին։

Ներիր, որ խոսքով չեմ ասում,
Թե որքան խորն եմ քեզ սիրում,
Բայց տողերս լուռ կպատմեն քեզ
Այն ամենը, ինչ սիրտս կրել է ներս։

Չգիտեմ՝ սրտիդ մեջ ինչ է ապրում,
Դեռ գաղտնիք է՝ խոսք չի գտնում։
Բայց հավատում եմ՝ սիրուս նման,
Քո սերն էլ է պայծառ ու անսահման։

Եթե լռությունս կլնի վկան,
Տողերս կասեն քեզ ամեն բան։
Քանզի սերը, թեկուզ անգիր,
Միշտ կհասնի քեզ՝ մաքուր գիր։

Լույս ես գիշերվա մութ ճամփիս,
Յուրահատուկ լուսին՝ սրտիս,
Բոլոր երազներս քեզ են հասնում,
Ապրում եմ քեզնով, քեզնով եմ շնչում։